История  Вселенских  соборов


 История первого Вселенского собора

 История второго Вселенского собора

 История третьего Вселенского собора

 История четвертого Вселенского собора

 История пятого Вселенского собора

 История шестого Вселенского собора

 История седьмого Вселенского собора



История первого Вселенского собора

Есть предание, что святой Петр, епископ александрийский, увидал однажды во сне отрока Иисуса в хитоне, разодранном с верху до низу. "Господи! – сказал Петр. – Кто дерзнул коснуться одежды Твоей?" – "Арий раздрал ее", – отвечал Господь.

Арий, родом из Ливии, в 300 году по Р. Х. принял участие в расколе Мелетия; но вскоре оставил его и с раскаянием обратился к Петру, епископу александрийскому. Отличные умственные способности и обширное образование Ария обратили на него внимание Петра, который и возвел его на степень диакона. Но когда открылось, что Арий тайно продолжает связь с мелетианами и, оправдывая их заблуждения, вместе с этим обвиняет своего епископа за отвержение последователей Мелетия, Петр навсегда отлучил его от Церкви. После мученической смерти Петра Арий притворным раскаянием успел снискать благоволение преемника его – Ахиллы; этот святитель не только освободил его от церковного осуждения, но и вскоре рукоположил в пресвитера. По смерти Ахиллы, Арий, несомненно, надеялся занять его место, но клир и народ избрали пресвитера Александра (в 313 году по Р. Х.), мужа, отличавшегося красноречием, кроткого, милостивого к бедным, любимого и уважаемого всеми. Арий сделался врагом Александра. Снедаемый завистью к сверстнику своему, недостойно, по его мнению, занявшему престол святительский, он, в чувстве оскорбленного самолюбия, изыскивал все средства к его погублению и своему возвышению. Но не надеясь очернить поведение Александра, известного клиру и народу своими высокими добродетелями, Арий старался оклеветать его учение. Неоднократное собеседование Александра с своим клиром о единосущности Сына Божия с Богом Отцом доставило Арию случай обвинять его в том, будто он восстановляет ересь СавелияСавелий, в III веке по Р. Х., учил, что Бог есть единая сущность, единое лицо, а Троица – только три имени. Ученики его называли Бога на небе Отцом, на земле – Сыном, в тварях – Духом Святым. Таким образом, по их учению, Бог-Отец под именем Сына родился от Девы, пострадал и умер (Иннок. "Истор. Церк.", ч. 1, стр. 203). Впрочем, опасаясь явным противоречием учению епископа раздражить клир, Арий изъявлял несогласие с ним сперва в сомнениях. Облекая свои мысли тонкими отвлеченными выражениями, при помощи диалектики, он из своих и других суждений выводил обоюдные и двусмысленные следствия. Так действовал Арий в частных прениях со своим епископом, в присутствии клира; между тем, под видом дружеской откровенности, в беседах со своими сверстниками, он тайно разливал яд тонкого злоречия на Александра. Вкрадчивым видом благочестия, славою учености и победами в прениях, он мало-помалу успел склонить на свою сторону и увлечь новым своим учением 70 дев, 12 диаконов, 7 священников и несколько епископов. Лжеучение Ария о Сыне Божием большею частию так сокращают: "Было время, – говорит он, – когда Сына Божия не было. Он сотворен из несуществующего, а отнюдь не рожден из сущности Отца. Рожден во времени, а не от вечности, не как истинный Бог от Бога истинного, но сотворен из ничего. Он ниже Отца и по природе и воле изменяем". Эта ересь, усиливаясь со дня на день, вскоре исторгнулась из Александрии и, подобно губительной язве, быстро протекла по всему Египту, Ливии, Верхней Фиваиде и по многим другим областям.

Александр не успел прекратить зло в самом его начале. Он надеялся кроткими увещаниями обратить Ария на путь истины. Но когда эта мера оказалась недействительною, Александр, устрашаемый великостию зла, вынужден был, наконец, прибегнуть к средствам более верным. Пригласив епископов из Египта и Ливии, он составил в Александрии собор, на котором после обличения ереси общим приговором отцов собора еретики лишены своих мест, преданы проклятию и выгнаны из Александрии.

Осужденный Арий, почитая унижением для себя смягчить суд Церкви и справедливый гнев своего епископа раскаянием, прибег к новым козням, достойным его злого сердца. Он видел, что без помощи епископов ему невозможно исполнить своих замыслов, поэтому унизительными письмами просил некоторых из них защитить его от несправедливых, по его словам, притеснений со стороны Александра и разрешить от соборного осуждения. Из Александрии он удалился в Палестину и успел снискать здесь благоволение многих епископов, и в особенности сильное покровительство Евсевия, епископа никомидийского. Этот епископ ревностно защищал Ария перед прочими епископами и даже сам содействовал ему в распространении нечестивой ереси, которая потом заразила Палестину, Никомидию, Вифинию и другие области.

Александр, видя, что ересь Ария более и более распространяется, поспешил окружным посланием известить об этом своих сослужителей епископов. Он пишет, что появились в его Церкви люди нечестивые, которые стараются опровергать учение веры и возмущать мир Церкви; что Арий и его последователи вымышляют клеветы против Иисуса Христа, не верят Его Божественности и почитают Его равным тварям; ежедневно воздвигают гонения на служителей алтаря, соблазняют и обманывают простых и неопытных. Уведомляет, что все они осуждены собором и изгнаны из Александрии, но, рассеявшись по различным местам, обольстили многих православных епископов, из коих одни давали им пространные письма, а другие даже подписывались под их письменными изложениями веры и принимали их в свою Церковь. Кратко излагает учение ариан о лице Иисуса Христа, указывая на те места Писания, которые приводили они в защиту своих мнений; опровергает их, противополагая им также места Писания и учение Церкви о Божественности Иисуса Христа. Жалуется на их высокомерие, по которому они всех считают невеждами и только себя мудрыми. "И самые злые духи, восклицает Александр, – не могут сносить их нечестия, ибо и они опасаются произносить нечестивые слова против Сына Божия". Кроткое послание Александра, вместо того, чтоб расположить епископов к принятию деятельных мер против зла, только породило между ними споры и распри. Евсевий никомидийский старался более и более воспламенять их. Он письмами убеждал многих епископов противостать Александру и, сильный при дворе, успел склонить многих из них на свою сторону. Предстоятели Церкви увлекли за собою и народ. Пораженный скорбию, при виде поруганной истины, но не имея довольно силы и власти противостать бесчисленному сонму неистовых развратителей, Александр решился, наконец, довести дело до сведения императора Константина Великого.

Император с крайним огорчением принял весть о нарушении мира в Церкви. Сообразуясь с кротким духом божественной веры, он написал к Александру и Арию письма, убеждая их примириться между собою.

Но зло так усилилось, что не могло быть прекращено убедительным письмом благочестивого императора. Арий и не думал о примирении с Александром.

Одно могло теперь возвратить мир взволнованной Церкви. Вся Церковь, через предстоятелей своих, должна была изложить веру, преданную ей Христом и апостолами Его, и решить, согласно ли с нею или нет новое учение, которое было предметом таких жарких споров. Положили принять это последнее средство, и царь послал ко всем епископам христианского мира грамоты, которыми призывал их на Вселенский собор в город Никею, в столицу Вифинской области.

До сих пор еще не было и не могло быть Вселенского собора; он стал возможен только теперь, когда все обширное государство находилось под властию одного царя, признававшего христианскую веру за веру истинную. Епископы со всей вселенной могли теперь беспрепятственно съезжаться и открыто рассуждать о делах Церкви. Эти дела признавались не менее важными, чем самые значительные дела государственные. И, действительно, обсуждению Церкви предстоял вопрос самый важный. Триста лет Церковь боролась и страдала за имя Христа, ее Божественного Основателя; благовестники понесли это имя в отдаленные страны; мученики умирали радостно за это святое имя, их крепость и упование; и вот теперь, когда, по-видимому, настало торжество веры христианской, когда она далеко распространилась и признана за веру истинную, тогда-то дерзают опровергать самую сущность ее, объявляя, что Христос Спаситель не есть предвечный Бог! Подобное событие должно было взволновать Церковь более, чем всякое внешнее гонение.

Епископы со всех стран с готовностью поспешили в Никею. Все издержки их путешествия и пребывания в Никее принимал на себя Константин. По дорогам были для них приготовлены переменные лошади. Прибыли епископы из Египта и Палестины, из Сирии и Месопотамии, Африки, областей Малой Азии, Греции, из Персии, Армении, Мизии и Дакии, от задунайских готфов, недавно обращенных в христианство; всех – более 300; их сопровождали и другие духовные лица, пресвитеры и диаконы. С западных стран прибыло немного епископов: римский епископ Сильвестр не мог приехать по причине старости и слабости, а прислал вместо себя двух пресвитеров; галликанский епископ был, как полагают, представителем и британской церкви; Осия кордовский представлял церковь испанскую. Он был человек очень уважаемый и пользовался доверием царя. Многие из прибывших епископов были известны всему христианскому миру святостию жизни и высокою мудростию; многие были прославлены Богом чудотворною силою; многие претерпели тяжкие страдания во время недавнего гонения и носили еще следы славных мучений за имя Христово. Эти твердые и верные служители Христа с радостию готовились вновь исповедывать имя Спасителя и Бога, от Которого не отреклись перед гонителями.

Один из первых прибыл престарелый Александр, епископ александрийский, первый обличитель Ария, мужественный защитник апостольского учения. Он привез с собою молодого диакона, по имени Афанасия, которому суждено было прославиться своею твердостию и постоянством в борьбе с арианами.

Другой очень уважаемый епископ был Николай, святитель ликийского города Мир. Он много пострадал во время гонения и чудесным образом был призван пасти Церковь ликийскую. Он славился высокою добродетелию, милосердием своим к страждущим и силою чудотворной. Предание говорит, что, не стерпев богохульных слов Ария, он ударил его в виду всего собора, за что был лишен епископского сана; но сан был ему потом возвращен вследствие небесного видения. Наша Церковь глубоко чтит память великого святителя Николая, мирликийского чудотворца.

Святой Иаков низибийский был родственник армянского царя; с самых ранних лет он возлюбил Бога более всех мирских почестей и земного величия и посвятил себя Его служению. Он долго вел пустынную жизнь, пострадал в гонении при Максимине, посещал Персию для проповедания слова Божия, и, будучи избран епископом в город Низибию (в Месопотамии), ревностно заботился о чистоте веры. С ним прибыл на собор молодой ученик его Ефрем, известный потом под именем Ефрема Сирина.

Святой Евстафий антиохийский, Пафнутий фиваидский, Павел неокесарийский, Леонтий каппадокийский славились как твердые исповедники веры; они много пострадали во время гонения: Пафнутий лишился правого глаза и хромал; Павел не владел руками: они были уязвлены раскаленным железом по приказанию Ликиния.

Святой Спиридон, смиренный епископ Тримифунта, на Кипрском острове, славился святостию жизни. Он родился в простом звании и, будучи избран в епископы, сохранил привычки простой сельской жизни, трудился собственными руками, вместе с жителями работал в поле, пас стада свои, а между тем, помогал всем нуждавшимся в помощи. Силою Божиею он исцелял больных и творил великие чудеса. До торжественного открытия собора епископы часто собирались для предварительных совещаний, призывали Ария и старались убедить его, что его мнения ложны. На этих совещаниях могли присутствовать и посторонние. Однажды один языческий философ начал опровергать истину христианского учения; Спиридон встал, чтобы возражать ему. Многие убоялись, ибо знали, что Спиридон был человек простой и неученый; но смиренный пастырь был силен верою, и с ним был Дух Святой, наставляющий на всякую истину. Он твердым голосом сказал философу: "Во имя Господа Иисуса Христа, выслушай меня. Един есть Бог, Творец неба и земли, видимых же и невидимых, сотворивший все Словом и устроивший все Духом Своим. Слово иначе называется Сын Божий и Бог; Он умилостивился над человеками, благоволил родиться от Жены, жить с людьми, пострадать и умереть ради нашего спасения. Он воскрес, даровал воскресение роду человеческому и опять придет судить всех праведно и воздать каждому должное. Сему веруем без пытливости; итак, не утруждай себя напрасно, стараясь возражать истинам веры и допытываясь, могло ли это быть или нет, ибо они превосходят разум; но отвечай просто, веруешь ли этому или нет?" Философ молчал. "Веруешь ли?" – спросил опять епископ. "Верую", – отвечал неожиданно философ и потом говорил, что в словах Спиридона была какая-то непонятная ему, но непобедимая сила, которая открыла ему вдруг истину христианской веры. Это событие обратило многих язычников.

Константин прибыл заблаговременно в Никею; некоторые из последователей Ария подали ему жалобы и доносы на православных епископов; но Константин разорвал все эти бумаги, не прочитав их, и сказал, что все личные распри должны быть забыты и все внимание обращено на вопрос о вере.

Собор открылся 19 июня 325 года в одной из обширнейших палат царского дворца, под председательством, как полагают некоторые, Осии кордовского. Всех присутствовавших с пресвитерами и диаконами было более 2000 человек; епископов было 318. Скамьи стояли вокруг комнаты для епископов; в средине, на столе, лежала книга священного Писания, как верное свидетельство истины, с которым должно было согласоваться решение собора. Когда все уже были собраны, явился император с некоторыми придворными своими, христианами. Ради торжественного случая он облекся в самые пышные царские одеяния, блиставшие золотом и драгоценными камнями. Он смутился при виде величественного собрания, и молча, с поникшим взором, подошел к приготовленному для него золотому креслу. Епископы дали ему знак сесть и сели после него. Евстафий антиохийский и за ним историк Евсевий, тогда епископ кесарийский, произнесли речи, в коих воздавали Богу славу и благодарение за благоденствие Церкви под покровительством благочестивого царя.

Приступили к делу. Арий, призванный с своими единомышленниками на собор, упорно защищал свое учение; его сторону открыто держали до семнадцати епископов, между которыми были оба Евсевия, никомидийский и кесарийский; но православные с силою оспаривали их. Тут особенно привлек на себя общее внимание молодой диакон, прибывший с александрийским епископом, Афанасий. Никто не превосходил его силою красноречия; меткость его возражений уничтожила доводы ариан. Споры были жаркие, упорные; тщетно Константин употребил все влияние, чтобы согласить спорящих и привести их к дружелюбному решению; чем долее продолжались прения, тем очевиднее становилось, сколь далеки ариане от истины.

Прочитали несколько отрывков из сочинения Ария и арианское исповедание веры; оно возбудило сильнейшее негодование, и было разорвано. Ариане, видя, что открытое изложение учения их возбуждает общее негодование, прибегли к хитрости; они старались обмануть противников неясностию своих выражений, иногда как будто соглашались с православными, а затем оказывалось, что они придают словам другой, тайный смысл. Наконец, православные решили письменно изложить в исповедании веры сущность учения Церкви о Боге Отце и Господе Иисусе Христе. Составлен был Символ Веры и всем предложено подписать свое согласие с ним. Выражение Единосущный Отцу возбудило горячие споры; долго последователи Ария не соглашались на это выражение, говоря, что оно неверно и что его нет в Писании, наконец, из семнадцати арианских епископов большая часть уступила и подписала символ, но двое, чтобы выйти из затруднения, прибегнули к крайней недобросовестности: в слове единосущный они переделали одну букву, что изменяло смысл выражения Слово единосущный по греч. омоусiус значит подобносущный, что было ближе к мнению ариан, которые таким образом изменили смысл предложенного выражения, и потом дали свою подпись, но обман был уличен. Арий не уступил, лжеучение его было торжественно осуждено, и он был изгнан с некоторыми из приверженцев своих.

Император Константин был прямодушен и доверчив и, к сожалению, недостойные люди пользовались этим для корыстных целей. Многие притворялись ревностными христианами, чтобы вкрасться в его доверие. Таким образом, действовали, между прочим, ариане. Ловко скрывая свои истинные убеждения, они постепенно приобретали влияние при дворе и в последние годы царствования Константина сделались всесильными. После смерти царицы Елены, Константин очень сблизился с сестрою своей Констанцией; а она находилась совершенно под влиянием ариан. На смертном одре она уверила царя, что Арий был несправедливо осужден и что следует возвратить его из ссылки. Это было исполнено. Возвратились изгнанные приверженцы Ария, в том числе Евсевий никомидийский, Евсевий кесарийский, Феогност никейский. Они явно отреклись от лжеучения, но тайно покровительствовали арианам. Евсевий никомидийский вскоре вкрался в доверие царя. Он был человек хитрый и лукавый; всеми средствами старался вредить православным и восстановить против них Константина. Происки его имели успех.

Арию дозволено было возвратиться из ссылки. Еретик прибыл поспешно в Константинополь, и тотчас же потребовал допущения к общению с Церковью; но для этого необходимо было согласие епархиального епископа. На кафедре константинопольской в это время восседал старец такого же имени и почти такого же характера, как и предшественник Афанасия. Св. Александр константинопольский – один из отцов собора никейского – пользовался всеобщим уважением за святость своей жизни и чистоту веры. Он не отличался блестящими талантами, но в своем ревностном благочестии почерпал столько твердости и мужества, каких в нем не предполагали. Обманутые его наружным спокойствием, ариане сначала во имя милосердия просили Александра даровать общение брату заблуждавшемуся, но раскаивающемуся. Александр отвечал с твердостию, которой от него не ожидали, что Арий был отлучен от Церкви собором Вселенским и что несколько епископов не имеют права отменить то, что утверждено всеми. Ариане снова просили, настаивали, но все было напрасно. От просьбы перешли к угрозам, говорили о желании императора, угрожали Александру низложением и заточением. Святой человек плакал, молился, но не изменял своего решения.

Такие сношения продолжались несколько дней. Александр был поддерживаем в своем решении и утешаем в своих страданиях пустынником Иаковом, епископом низибийским, бывшим в то время в Константинополе. По совету Иакова, константинопольские христиане были призываемы сряду семь дней в церкви для испрошения помощи Божией своему епископу. У врат святых мест народ собирался толпами: спорили, порицали, одобряли, во всем Константинополе происходило общее волнение и беспокойство. Убедившись в бесполезности сношений с епископом, ариане обратились, наконец, к императору. Последний был сильно этим смущен. Противодействие такого кроткого человека, как Александр, и такого святого пустынника, как Иаков низибийский, удивляло Константина и заставляло его подозревать какие-нибудь козни со стороны Ария. Прежде нежели на что-либо решиться, император призвал к себе Ария. "Могу ли я верить тебе? – сказал ему Константин. – Действительно ли ты держишься веры кафолической Церкви?" Арий показал императору свое исповедание веры. "Нет ли у тебя каких иных заблуждений, которые тыпроповедовал в Александрии? Поклянешься ли ты в этом перед Богом?" Арий, скрывая свои заблуждения, поклялся немедленно. "Иди же, – сказал ему Константин, – и если твоя вера чиста, то да будет угодна Господу и твоя клятва; но если твоя вера безбожна, да накажет Бог клятвопреступление".

После допроса Ария был приглашен во дворец и епископ константинопольский. Там, в присутствии ариан, ему приказано было самим императором принять Ария в общение на другой же день, который приходился воскресным. Александр хотел возражать, но его не слушали. Старец совсем смущенный, поспешил из дворца в соседнюю церковь, где, упав на колени, с горькими слезами изливал свою душу пред Господом. "О, Боже, – слышно было в шопоте молитвы святого старца, – если Арий должен будет войти в Твое святилище, то возьми душу мою к Себе и не погуби праведного с беззаконным. Но если Ты печешься о Своем наследии, останови Ария, дабы с ним не вошло лжеучение в Твою Церковь". Несколько минут спустя, выходил из дворца и Арий, в сопровождении своих друзей, составлявших его свиту и с торжеством его провожавших. Успех возвратил ему прежний нахальный вид. Еретик говорил весьма громко, и эта одушевленная группа привлекла взоры проходящих. Но когда она проходила по константинопольскому форуму, посреди которого возвышалась знаменитая порфировая колонна, Арий вдруг почувствовал себя нездоровым и удалился в особое здание, затворив за собою двери. Прошло несколько времени; удивлялись, что он долго не выходит. Слуга постучал и, не получая ответа, отворил дверь. Крик ужаса вырвался из уст его. Ересиарх, подобно Иуде, лежал на полу с распавшимися внутренностями.

Эта страшная новость быстро облетела Константинополь. Ужас, смущение, гнев объяли сердца друзей Ария, между тем как православные в одну минуту наполнили константинопольские храмы и благодарили Господа, так дивно покаравшего ересиарха и клятвопреступника.

Таков был бесславный и внезапный конец этого человека, который уже двадцать лет наполнял мир христианскою молвою своего имени. Писания Ария погибли; характер его мало нам известен. Целые периоды истории его жизни остались темными. Самое его учение с точностью определить трудно; а его имя сохранило печальную честь служить из века в век позорным именем для всех тех, которые, в безумной дерзости, покушаются оспаривать божественную славу у Спасителя мира и Богочеловека.

Пример страшной кары Божией за отступление от истинной веры Христовой мы находим не только на Арии, но и на других еретиках. Император Валент, когда вступал на престол, принял крещение от еретического (арианского) епископа Евдоксия и поклялся ему всеми средствами преследовать правоверных христиан. Тринадцать лет он царствовал и во все время своего царствования был жестоким гонителем православных. В самой столице – Константинополе православные церкви были заперты, а иные обращены в конюшни. Слух о страданиях правоверных дошел до отдаленных пустынь – и вот на защиту православия выступил высокий подвижник благочестия, преподобный Исаакий. Этот муж, презирая опасности, явился в самую столицу нечестивого Валента и увещевал правоверных стоять твердо за истинную веру Христову. В это время Валент вел войну с готами. Неприятели одержали победу и грозили разрушить уже самую столицу. Тогда Валент собрал новое войско и готовился сам выйти против неприятеля. В то время пред нечестивым царем предстал преподобный Исаакий и смело сказал ему: "Государь! Перестань утеснять православных, отверзи им церкви и Господь добре устроит путь твой пред тобою". Но царь не обратил никакого внимания на его просьбу. На другой день опять явился преподобный к царю, бывшему уже в походе, и сказал: "Государь! Отверзи церкви православным, и брань будет благополучна". Валент еще более озлобился на православных и самого Исаакия подвергнул тяжким побоям. Однако, желая блага Церкви Христовой и самому царю Валенту, преподобный снова предстал пред ним и сказал: "Государь! Послушай меня, перестань гнать православие, и победишь врагов и возвратишься увенчанный славою и честию; за ослушание же и сам погибнешь и все войско свое погубишь". Царь сильно разгневался и велел слугам своим заключить преподобного в темницу с тем, чтобы по окончании войны предать лютой смерти. Тогда Исаакий сказал: "Если ты воротишься с войны, – то я лжец; говорю тебе, что ты побежишь от врагов и огнем погибнешь". И слова преподобного сбылись во всей точности. Войска царские были разбиты; сам Валент был ранен и бросился спасаться бегством. Он хотел спрятаться в сарае с мякиною, но неприятели, узнав об этом, подожгли сарай и царь живым сгорел в огне (30 мая). Вот как грозно карает гнев Божий отступников от православной веры.

 

История второго Вселенского собора

Арий умер, но ариане остались, и ересь ожила в новых порождениях своей нечистой силы. Более и более распространяясь, арианство, наконец, потопило весь Восток, и уже до такой степени расплодилось, что ариане не узнавали друг друга и одни из них считали еретиками других ариан. Они поражали друг друга проклятиями на своих соборах, которые были беспрерывны и многочисленны, и непосредственно из учения Ария возникло до десяти главнейших отраслей, не считая еще других ветвей, которые от этих отраслей рождались. Особенно развилась и шла как бы в параллель с собственным учением Ария ересь Македония. Тот отвергал божество Сына Божия; этот – божество Св. Духа.

Особенно способствовало усилению арианства покровительство императорской власти. Пока еще Константин, сын Константина Великого, был на престоле западной империи, православные находили там убежище от ярости ариан, и самое нерасположение Констанция, императора восточного, к православию еще удерживалось в границах. Но когда умер Констанс, легкомысленный Констанций вполне предался своему увлечению против православной веры, и дал волю арианам. Поразительное описание бедствий этого времени находим у св. Илария, который сам терпел жестокое гонение от ариан. Он писал к Констанцию, против него самого. "Скажу тебе, Констанций, скажу то, что сказал бы Нерону, что сказал бы Декию и Максимину. Ты враг Божий, лютый зверь против Церкви, гонитель святых, ненавистник проповедников Христа, истребитель веры, тиран в делах уже не только человеческих, но и божеских. Но в этом ты еще только сходствуешь с Нероном и с Декием. Но посмотри на твои собственные дела. Ты говоришь, что ты христианин, а ты враг Христу; ты представляешь, что утверждаешь веру, а ты разрушаешь ее, сам живя против веры. Ты раздаешь епископства своим приверженцам; отдаешь под стражу священников; собираешь войска на ужас Церкви, созываешь свои соборы, хочешь и запад совратить в нечестие; ты подводишь мины под города, где живут православные, мучишь их голодом, томишь на холоде, постоянно обманываешь, убиваешь лестию, под видом благочестия истребляешь самую веру".

В это страшное для Церкви время жил и действовал ко вреду ее Македоний. Македоний сначала был чистый арианин, и арианами возведен на константинопольский престол.

На престоле епископском он оказал столько гордости и жестокости в своем характере, что не только православные видели в нем своего врага и гонителя, но и самые ариане стали ненавидеть. Враги его из самых ариан успели усилить нерасположение к нему императора, так что император лишил его кафедры и передал ее Евдоксию антиохийскому, также одному из самых злых ариан. Македоний, не терпя унижения, отстал от той секты ариан и решился открыть себе новый путь к своим целям. От учения о Сыне Божием он обратился к догмату о Св. Духе и дал новый вид этому догмату. Он началпроповедовать, что Дух Св. не единосущен ни Отцу ни Сыну, но есть сила, подчиненная им и служебная. Множество новых сообщников пристало к Македонию, и хотя в рассуждении второго лица Св. Троицы они были неодинаковых мыслей, но все согласно отвергали божество Св. Духа. "Среди таких волнений в Церкви, – говорит св. Иларий, – вера уже не на Евангелии основывалась, а зависела от обстоятельств".

Такие бедствия Церкви продолжались до Феодосия Великого. Феодосий решился положить конец неустройствам церковным. В самом начале своего правления, приняв крещение от православных, Феодосий издал повеление, которым всех подданных призывал к согласному исповеданию Св. Троицы; запретил сборища еретические, и, отняв у них право именоваться церквами, грозил им судом гражданским; запретил публичные прения о вере, которые доселе волновали народ и только усиливали заразу еретических лжеучений. Потом Феодосий назначил быть в Константнополе общему собору епископов, для точнейшего определения догматов веры и умирения Церкви. Это было в 381 году по Р. Х.

По приглашению императора собрались в Константинополе 150 православных епископов, согласно с никейским символом исповедывавших единосущие Св. Троицы. Между прочими здесь были прославленные Церковию, как за чистоту православия, так и за святость жизни: св. Кирилл иерусалимский, Амфилохий иконийский, Геласий кесарийский, Григорий нисский, брат св. Василия Великого, Мелетий антиохийский, св. Григорий назианзин и многие другие, из которых большая часть терпели жестокие гонения от ариан.

Феодосий призвал было на собор и македонианских епископов, в числе 36, надеясь, что они согласятся в исповедании веры с православными. Но они, сказав прямо, что не допускают и не допустят единосущия, удалились с собора. Тогда отцам собора не оставалось ничего более, как утвердить основания православной веры, принятые в никейском соборе. Итак, они восстановили в полной силе никейский символ и, утвердив его неприкосновенность, как неизменного основания веры, дополнили, по преданию Церкви, членом о Св. Духе: "Иже со Отцем и Сыном споклоняема и славима" и еще некоторыми другими членами, направленными против тогдашних ересей. Полный, составленный таким образом символ, под именем никейско-цареградского, остался неизменным правилом веры на все времена Церкви.

 

История третьего Вселенского собора

Несмотря на те славные победы, которые истина одержала над заблуждениями и ересями на пер-.вых двух Вселенских соборах, дух лжи не смирился и не умолк; в V веке он снова посягнул на чистое и святое учение Христово и, для исполнения злых своих намерений заставив действовать слабый ум человеческий, успел посеять между последователями Христовыми семена лжеучения. Главным орудием его был Несторий, патриарх константинопольский. Он учил, что Бог Слово обитал в рожденном от семени Давидова, как в храме, и что от Девы Марии родился человек, а не Бог Слово, ибо смертное рождает смертное по естеству.

При столь превратном образе мыслей о Сыне Божием Несторий имел некоторые добрые свойства, которые в благомыслящем человеке могли бы принесть большую пользу Церкви, но в нем они сделались соблазном для верующих и гибельным орудием к уловлению простых сердец в сети заблуждения. По единогласному отзыву современников, Несторий вел себя в Антиохии неукоризненно; все удивлялись его любви к уединению и постоянному занятию чтением. Будучи там священником и отправляя должность народного проповедника, он исполнял свое дело с честию и славою; при ясном и сильном голосе, при способности говорить свободно и красноречиво, он всегда показывал себя на кафедре самым искренним ревнителем истины и благочестия, самым пламенным поборником апостольского учения против ересей и заблуждений, так что благосклонная молва не замедлила провозгласить его славным подражателем св. Златоуста.

Слух о достоинствах Нестория дошел и до императора Феодосия младшего, который и избрал его на место Сисиния, епископа константинопольского. Слава Нестория предварила его прибытие в Константинополь. Жители этого города, еще помня любимого ими Иоанна Златоуста, который пришел к ним также из Антиохии, и надеясь найти в Нестории нового Златоуста, с радостию нарекли его своим пастырем. Но, между тем, как и император, и двор, и народ устремляли на него взоры, исполненные радостной надежды, благочестивый затворник Далмат предостерегал верующих от приближающихся бедствий. "Блюдитесь, – говорил он пришедшим поздравить его с новым патриархом, – блюдитесь, братие, ибо нам предстоит теперь опасный соблазнитель, который многих заразит своим вредным учением". И, действительно, Несторий не замедлил оправдать предсказание прозорливого отшельника.

В самый день своего вступления на престол патриарший Несторий, в присутствии двора и народа, говорил речь, и в ней сделал такое воззвание к императору: "Государь, дай мне землю, очищенную от еретиков, и я воздам тебе небо; помоги мне истребить еретиков, и я воздам тебе небо; помоги мне истребить еретиков, и я помогу тебе истребить твоих врагов-персов". Многим из народа, для которых ненавистны были еретики, понравилась столь пламенная ревность к православию; но других, которые по словам умели угадывать свойства души и образ мыслей, испугала столь решительная самонадеянность. Ариане, новатиане, аполлинаристы и другие еретики, действительно, скоро испытали всю жестокость гонения от Нестория; но, поражая еретиков, Несторий не упускал из виду и православных, только не вдруг осмелился коснуться их; таил несколько времени свою ересь в темных и двусмысленных выражениях. Учение, в котором воспитаны были верующие константинопольские, сильно говорило против него и не давало ему открыть прямо свой образ мыслей. Надобно было приготовить их к тому, и Несторий решился сперва не сам от себя объявить свою ересь, а возложить это дело на священника Анастасия, прибывшего вместе с ним из Антиохии, которого он уважал и пользовался его советами. Анастасий, опасаясь оскорбить слух верных открытием Несториева лжеучения во всей его наготе, не устремился против И. Христа, а напал на имя Богородицы. Так однажды, проповедуя в церкви константинопольской, он сказал, чтобы никто не называл св. Марии Матерью Божиею: ибо Она была человек, а Бог не мог родиться от человека. К подтверждению сего учения он привел и доказательства; но, несмотря на то, верующие сильно оскорбились его речью; многие из клира и народа вслух говорили, что это учение совершенно новое для них, что они соблазняются, слыша сначала противные тем, в которых воспитаны. Впрочем, этот первый вопль древней веры против нововведений не остановил Нестория. В праздник Рождества Христова он сам взошел на кафедру защищать свое учение. Приведши слова апостола Павла: "Понеже человеком смерть бысть и человеком воскресение мертвых" (I Кор. XV, 21), он продолжал: "Послушайте св. Павла, если сомневаетесь, как называть Марию: Богородицею или человекородицею. Если бы Бог имел матерь, тогда были бы правы и язычники, коих боги родились от матерей; тогда бы и апостол Павел солгал, сказав о божестве И. Христа: без Отца, без матери, без родословия (Евр. VII, 3). Нет, Мария не Бога родила; родившееся от плоти плоть есть; тварь не могла произвести Творца, но родила человека, орудие божества".

Когда, таким образом, Несторий старался утвердить свое лжеучение, Евсевий, адвокат константинопольский, хорошо наставленный в догматах веры, восстал из среды народа и, одушевляемый святою ревностию, произнес вслух: "Само вечное Слово родилось во второй раз по плоти от жены". Народ смутился: люди более просвещенные хвалили смелый поступок Евсевия; другие же, напротив, рассердились на него и укоряли его в нескромности. Несторий, поддерживая сторону последних, произнес еще речь. В ней, будто желая опровергать ариан и македониан, на самом деле старался опровергнуть учение православное, утверждая, будто не должно говорить, что Слово родилось от Марии или умерло, а только человек, в котором было Слово. Вскоре явилось на публичном месте города воззвание к епископам, пресвитерам, диаконам, чтецам и всем мирянам константинопольским, написанное тем же Евсевием. В нем Несторий прямо назван еретиком; противопоставлен его учению символ антиохийский, в сущности совершенно согласный с никейским; приведены против Нестория мнения святого Евстафия, епископа антиохийского, присутствовавшего в никейском соборе, и таким образом доказано, что Несторий отступил от преданий той Церкви, в которой был воспитан.

Несторий старался внушить свое учение двору и императору и тем преклонить их на свою сторону; народ приучал к новому учению частыми проповедями, и, без сомнения, таковые усилия не всегда оставались тщетными, особенно если к ним присоединить разного рода обольщения, употребляемые Несторием, а иногда угрозы и насилия. Многие слабые души, или из каких-нибудь корыстных видов, или по малодушию и недостатку искренней преданности вере, присоединились к сильной стороне патриарха; но и вера древняя и истинная не оскудевала в защитниках. Прокл, еп. кизикийский, в присутствии самого Нестория, говорил проповедь о воплощении, и в ней сильно поддерживал православное учение. Утверждал, что Сын Марии не простой только человек, но и Бог истинный; что правильно говорят: Бог пострадал, Бог умер; что святую Деву должно называть собственно Материю Божиею, Богородицею, и что тут нечем глумиться язычникам и нечего злословить арианам. Несторий жестоко оскорбился этой проповедью, тем более, что она была прекрасно составлена и заслужила большое одобрение у слушателей. Было обыкновение: если священник или младший епископ говорил проповедь в присутствии главного епископа, то последний прибавлял от себя что-нибудь в наставление народа. Несторий, воспользовавшись этим обыкновением, взошел после Прокла на кафедру и стал опровергать его. Какой соблазн для верующих. Сам патриарх стал попирать истинную веру, которой долженствовал быть первым защитником. Он еще прикрывал себя личиною верности к православию, порицал ариан, аполлинаристов и других еретиков. Но сквозь этот тонкий покров можно было ясно видеть его преступное намерение – ниспровергнуть древнюю, истинную веру и ввести свое новое ложное учение. Он и сам неосторожно обнаружил это намерение, сознавшись, что его учение, кажется, противно учению других учителей Церкви. После этого он говорил еще три речи, будто против Ария, Аполлинария и других еретиков, но в самом деле против Прокла, которого, впрочем, не называл в них по имени.

Ревностные последователи Нестория собрали его речи, расположили их по порядку и занумеровали. Они скоро начали распространяться во всех провинциях восточных и западных; дошли даже до Рима, впрочем, без имени автора. Скоро произошло волнение в умах: многие начали сомневаться, не обманываются ли они, почитая И. Христа Богом; некоторые уже решились не называть Его Богом; иные даже не терпели, чтобы другие так Его называли и усвояли Ему имя Сына Божия только в том смысле, в каком оно может быть усвоено и всем людям святой жизни. Итак, зло, возникши в Константинополе, быстро разливалось по всем концам христианского мира, и заражало слабые и легковерные умы. Но Бог хранил Своих верных. Он избрал в Александрии сильного защитника истинной веры, долженствовавшего славно победить врагов ее. Это был св. Кирилл, епископ александрийский.

Некоторые из египетских монахов пришли к св. Кириллу и уведомили его, что ересь, которой учителем почитают Нестория, проникла в свв. обители Египта и возмутила покой мирных пустынников; что многие из них, забыв простоту евангельскую, вдаются в суемудрые прения, колеблются сомнением, подлинно ли И. Христос есть Бог, а другие прямо говорят, что Он только орудие или сосуд божества, Богоносец. Столь неожиданное и горестное известие сильно поразило св. Кирилла. Несторий, от которого он ожидал так много полезного для Церкви православной, оказался еретиком и врагом ее. Опасное состояние монастырей египетских требовало скорой помощи, и св. Кирилл написал окружное послание к пустынникам. В нем говорит, что простым людям (каковы были большая часть пустынников) приличнее бы было совсем не касаться таких предметов, которые темны и для просвещеннейших мужей. Но так как уже зло распространилось, то он почел за нужное наставить их, не входя, однакож, в споры. "Удивляюсь, – продолжает он, – как можно спрашивать о том, должно ли называть Св. Деву Матерью Божией? Ибо если И. Христос есть Бог, то почему же Св. Дева, Матерь Его, не есть Матерь Божия? Так верить заповедали нам апостолы, хотя сами они и не употребляли слова: Богородица. Так учили наши отцы, и в особенности блаженной памяти Афанасий", из которого св. Кирилл и приводит два места. Это послание скоро дошло до Константинополя, где св. учитель имел ходатаев по делам своей Церкви, и принесло там большую пользу. Многие даже из первых становников писали к св. Кириллу и благодарили его за наставление. Но Несторий чрезвычайно оскорбился этим посланием. Поручив отвечать на него священнику Фотию, одному из своих приверженцев, он стал изыскивать средства повредить доброй славе св. Кирилла, в котором уже предвидел страшного своего противника. Некоторые александрийцы, осужденные св. Кириллом за различные преступления, согласились содействовать злым намерениям Нестория: начали распускать слух, будто св. Кирилл худо управляет Церковью, домогается сделаться самовластным, возбуждает возмущения против императорских чиновников и держится секты манихеев. Эти клеветы Несторий старался довести до сведения императора, и, вероятно, успел в том, потому что император с того времени не совсем выгодно стал думать о св. Кирилле.

Между тем, св. Кирилл, не теряя надежды исправить Нестория, написал к нему увещательное письмо. Так как Несторий жаловался первоначально на письмо св. Кирилла к египетским пустынникам, то св. Кирилл в письме к Несторию так говорил: "Споры начались не от письма моего, но от гибельных сочинений, тобою или кем другим повсюду рассеянных. Сии сочинения произвели такой беспорядок в Египте, что я нашелся вынужденным употребить это средство. Посему нет для тебя никакой причины жаловаться на меня. Не ты ли сам виновник сих возмущений! Перемени свои выражения и назови св. Деву Богородицею, дабы тем прекратить общий соблазн. Впрочем, будь уверен, что за веру И. Христа я готов претерпеть все, даже узы и смерть".

Несторий написал краткий ответ, в котором говорит: "Опыт покажет, какие плоды произойдут от нашего спора!"

Церковь константинопольская была в бедственном состоянии. В то время жил в Константинополе епископ, по имени Дорофей, человек корыстолюбивый, льстивый и отважный. Однажды в церкви, при многочисленном собрании народа, когда Несторий сидел на епископском месте, Дорофей взошел на кафедру и так сказал: "Кто говорит, что Мария есть Матерь Божия, да будет анафема!" Православные испустили громкий вопль и выбежали из церкви, не желая сообщаться с теми, которые проповедуют столь нечестивое учение. Несторий же не только не упрекнул за это Дорофея, но и допустил его к принятию св. таин. Многие священники константинопольские отделились от Нестория, иные явно, другие тайно. Несторий, чтобы не слышать возражений против нового учения, запретил им говорить с кафедры. Народ, лишенный возможности слышать в церкви благочестивое наставление своих пастырей, кричал: "Есть у нас император, но нет епископа". За это одних хвалили и заключали в темницу, других, которые явно укоряли Нестория в церкви, также жестоко наказывали. Некоторые монахи, осмелившиеся прийти в дом к Несторию и представлять ему, сколь опасно его учение, были преданы светской власти, и подвержены жесточайшим мучениям. Так Несторий свирепствовал в Константинополе. Защитники веры обратились к императору, который, хотя и был предубежден в пользу Нестория, но имел кроткую душу и сердце богобоязненное, всегда доступное мольбам угнетенной истины. Кратко изложив пред ним свое учение, описав свои страдания, православные умоляли его не подвергать Церкви столь опасной ереси, какую проповедует их патриарх. "Заклинаем тебя, – говорили они, – созвать Вселенский собор, чтобы опять соединить Церковь и остановить ужасные успехи заблуждения. Если ты презираешь нашу просьбу, мы будем вопиять к Царю царей, Который придет судить живых и мертвых, что мы невинны в бедствиях, которые отсюда могут произойти".

Между тем, Несторий, видя многих противников своему учению, и между ними сильного своею ревностью и доброй славою св. Кирилла, вздумал преклонить на свою сторону Целестина, епископа римского, которого помощь во всяком случае была для него полезна. Он отправил ему письмо, в котором писал: "Я нашел в Константинополе, – говорит он, – большое повреждение в истинном учении; употребил к излечению сего недуга и строгость и кротость. Некоторые говорят, что Слово, единосущное Отцу, получило свое начало от Девы Марии, Матери Христовой. Они не боятся называть Ее Материю Божиею, хотя отцы никейского собора не усвоили Ей сего названия. Я уже сражался с ними, – и мои подвиги, которые, думаю, небезызвестны уже и тебе, не остались бесполезными; ибо многие, наконец, признали, что младенец бывает одного естества с материю, что нет никакого смешения Слова с человеком, но только простое соединение. Впрочем, можно св. Деву назвать и Материю Божиею, потому что храм Слова, не отдельный от Него, произошел от Нее, а не потому, что Она есть Матерь Слова; ибо никакая жена не может родить того, кто существовал прежде ее". С сим письмом Несторий отправил к папе некоего Антиоха, которому вручил также и свои сочинения о воплощении, подписав их собственноручно.

В то же время и св. Кирилл писал письмо к Целестину, в котором изображал состояние константинопольской церкви следующим образом: "Никто не ходит в собрание Нестория, кроме немногих, и то людей легкомысленных и льстивых. Почти все монастыри, архимандриты и многие из сенаторов не сообщаются с ним, из опасения оскорбить веру. "Наконец, говорит, что надобно немедленно" пресечь зло, и что он, по древнему обыкновению их церквей, уведомляет его о сем, и просит изъявить свое мнение: должно ли еще сообщаться с Несторием, или прямо объявить ему, что его все оставят, если он будет упорствовать в своем заблуждении?" С этим письмом св. Кирилл отправил в Рим диакона Посидония, вручив ему еще сочинение, в котором кратко изложено учение Нестория.

Между тем, Несторий, не получая ответа от Целестина, написал к нему другое письмо, в котором, как и в первом, говорит сначала об изгнанных пелагианах; потом касается православных константинопольских, по его словам, еретиков.

Целестин, получив письма и сочинения, велел написать трактат для утверждения истинной веры против новой ереси, что и было исполнено Иоанном Кассианом, который был сведущ в богословии.

После этого Целестин собрал собор в Риме, на котором сочинения Несториевы были исследованы, сравнены с учением свв. отцов и осуждены; а св. Кириллу поручено было привести в исполнение суд сего собора. Несторию объявлялось, что, если он будет опровергать учение апостольское, и в продолжение 10 дней, считая от получения письма, не предаст анафеме своего нечестивого учения, то будет отсечен от тела Церкви.

Раскаялся ли теперь еретик? Не только не раскаялся, но даже объявил, что ему не в чем и раскаиваться. "Думал ли я, – говорил он, – подвергнуться клевете касательно чистоты веры, – я, который доселе сражаюсь со всеми ересями?"

Между тем, св. Кирилл собрал в Александрии собор из египетских епископов. На нем утверждено было определение собора римского, и написано соборное письмо к Несторию, которое было последним для него увещанием. В нем епископы объявляют Несторию, что если в назначенный Целестином срок он не отвергнет своих заблуждений, то они не хотят более иметь с ним общение и не будут признавать его епископом; напротив, тех, которые им низложены или отлучены, примут в свое общение. Письмо оканчивается 12 славными анафемами, в которых заключается вся сущность дела и которые направлены против всех еретических предложений Нестория.

Епископы, посланные из Александрии с соборными письмами, еще не прибыли в Константинополь, как император, видя, что раскол грозит разделить всю Церковь, счел необходимым собрать Вселенский собор, чего давно желали православные, притесняемые Несторием, равно как и сам Несторий. Последний надеялся усилиться на соборе, при содействии светской власти, и осудить св. Кирилла. Император назначил быть собору в следующем 431 году, в день Пятидесятницы, в городе Ефесе. Св. Кириллу было послано пригласительное письмо и поставлено в обязанность известить всех епископов смежных провинций, а также и западных, о созвании Вселенского собора, и пригласить их.

Посланные св. Кириллом епископы, по прибытии в Константинополь, в воскресный день, в кафедральной церкви, в присутствии всего клира и почти всех знатных людей, подали Несторию соборные письма. Но надменный еретик не смирился и после того, как прочитал в них свое осуждение и узнал, что против него восстал весь Запад и Египет. В душе его еще с большею силою закипела ярость против св. Кирилла. Суд соборов римского и александрийского сделался известным во всем Константинополе. Несторий, чтобы успокоить несколько народ, объявил от себя 12 анафем, противоположных Кирилловым, и в то же время говорил с кафедры речи, в которых кратко повторял нечестивое свое учение, стараясь представить его не столь важным, чтобы им занимался собор Вселенский.

Ему известно было, что св. Кирилл из всех епископов был самым искусным, сильным и твердым в прениях; посему он ничего не опускал, чтобы уменьшить его авторитет и сделать подозрительным; старался даже оклеветать его как преступника; говорил, будто он, св. Кирилл, вооружился против него золотом, т. е. подкупил тех, которые отделились от Нестория. Об анафемах св. Кирилла, между прочим, говорил, что в них содержится учение погрешительное. Это мнение Нестория разделял и друг его, Иоанн антиохийский. Последний оскорбился ими и думал, что св. Кирилл, восставая против Нестория, впал в другую крайность – в ересь Аполлинариеву. Посему он препоручил двум знаменитым епископам своей епархии: Андрею самосатскому и Феодориту кирскому, написать ответ на соборное письмо св. Кирилла. Таким образом, еретическое учение Нестория сверх авторитета своего виновника снискало себе знаменитых защитников в Иоанне антиохийском, Андрее самосатском и Феодорите кирском, которых почитали тогда славными учителями Церкви. Но что более всего надмевало и ободряло Нестория, – так это сильное покровительство двора. Несмотря, впрочем, на быстро возрастающую силу зла, ревность св. Кирилла не охладевала: он, как добрый воин Христов, неутомимо подвизался за истину. Увидев вышедшие против себя сочинения, он скоро издал своих три: в первом из ни защищался от притязаний Андрея самосатского, во втором опровергал Феодорита кирского, третье сочинение противоположено речам Нестория, произнесенным против Прокла. Но ужасное зло уже достигло крайней степени; соблазн распространился по всему Востоку и Западу; всеобщее волнение колебало умы и сердца христиан; потрясенная Церковь близка была к раздроблению на части; мирное стадо Христово готово было разделиться. Все с нетерпением ожидали Вселенского собора и с надеждою устремляли взоры свои на Ефес.

Приближался день Пятидесятницы, и представители христианства отовсюду начали съезжаться в Ефес. Св. Кирилл александрийский, в сопровождении 40 египетских епископов, прибыл сюда за 5 или за 6 дней до праздника. Около сего же времени прибыл и Несторий. Его сопровождали 10 епископов, охранные воины и два вельможи: Кандидиан и Ириней, из коих первый, начальник преторианской стражи, был послан императором для сохранения тишины и порядка во время соборного заседания, а последнего влекла в Ефес одна дружба с Несторием. Спустя пять дней после Пятидесятницы, прибыл Ювеналий иерусалимский с палестинскими епископами, вскоре за ним – Флавиан фессалоникийский с епископами македонскими. Но Иоанн антиохийский со многими сирскими епископами и митрополитами находился еще в пути. За пять или за шесть дней своего прибытия он прислал к св. Кириллу письмо, в котором изъявлял ему великую дружбу и нетерпеливое желание с ним видеться. "Много потерпевши, – писал он, – в 30-дневном пути я, наконец, по твоим молитвам, стою пред вратами. Молись за нас, чтобы нам через пять или шесть дней благополучно окончить путь и прийти в твои объятия, муж святый и любезный". Вместе с сим письмом прибыли в Ефес два митрополита из спутников Иоанна. Когда св. Кирилл и другие епископы спросили у них о причине медлительности Иоанна, то они отвечали: "Он велел сказать, что если промедлите далее 6 или 7 дней, то не откладывали бы собора, а делали, что нужно".

Между тем, прошло 15 дней после срока, назначенного императором: более 200 епископов собралось из различных областей. Многим из них не позволяли долее медлить издержки; многие сделались нездоровыми; некоторые даже умерли в Ефесе. Все роптали на медленность Иоанна и многие явно говорили, что он не хочет присутствовать на соборе, из опасения, чтобы при нем не осудили его друга и одноземца. Все это расположило св. Кирилла приступить скорее к открытию собора, – и он назначил собраться всем епископам 22 июня в большом храме Пресвятой Богородицы.

21 июня 431 г. посланы были к Несторию 4 епископа просить, чтобы он явился в следующий день на собор. Несторий отвечал им: "Подумаю, и, если мне заблагорассудится, приду". Между тем, желая, вероятно, составить свой отдельный собор, послал к Мемнону, еп. ефесскому, просить, чтобы для него отворили церковь св. Иоанна. Но Мемнон отказал ему в этом, зная, что от сего может прийти в волнение народ, который смотрел на Нестория, как на явного еретика.

Собор открылся 22 июня в храме Пресвятой Богородицы. Первое заседание открыли 148 епископов. Посреди храма, на возвышенном троне, положили Евангелие, как знамение присутствия Самого Иисуса Христа. Вокруг Него составилось избранное общество благочестивых епископов, из коих каждый занял место, смотря по важности занимаемого им престола. Так как епископ римский был в отсутствии, а константинопольский был обвиняем, то св. Кирилл, как старший из всех присутствующих епископов, по занимаемому им престолу и личным достоинствам и заслугам, занял первое место на соборе, с правами председателя. Феодот, епископ анкирский, предложил, чтобы сам Несторий явился в собрание, и чтобы с общего согласия рассматривались дела веры. Тут встали 4 епископа, посылаемые к Несторию, и объявили ответ его: "Подумаю, и если мне заблагорассудится, приду". Флавиан филиппийский предложил, чтобы в другой раз послали епископов просить Нестория на собор; вследствие чего отправлены были к Несторию еще 3 епископа, которые, возвратившись, донесли следующее: "Мы, пришед к дому Нестория и увидевши около него множество вооруженных воинов, просили, чтобы кто-нибудь доложил ему о нас. Нам отвечали, что он спит и не велит никого пускать к себе. Мы спрашивали, что нам отвечать собору, от которого мы посланы: некоторые из клириков, вышедши на порог, отвечали нам то же, что и воины. Когда же мы настоятельно требовали ответа от самого Нестория, то вышел Флоренц, трибун, и, велевши нам подождать, пошел за ответом. Наконец, вышел с некоторыми клириками и сказал: "Я сам не видал Нестория, но он велел сказать, что придет на собор тогда, когда все епископы соберутся". Хотя из сего ответа можно было уже видеть, что Несторий не хочет явиться на собор, но, следуя порядку суда церковного, свв. отцы собора послали в третий раз 4 епископов с письменным приглашением, в котором говорили: "Св. собор терпеливо ожидает твоего прибытия; если же и теперь не придешь оправдаться пред ним в еретических предложениях, проповеданных тобою публично в константинопольской церкви, то знай, что он поступит с тобою, как повелевают каноны свв. отцов". Но это кроткая внимательность св. собрания к вероотступнику оказалась напрасною. Тревожимый преступною совестию, он укрывался под защитою вооруженных воинов и не допускал к себе никого из собора, так что посланные епископы принуждены были возвратиться без всякого ответа. Свв. отцы собора, видя такое упорство Нестория, приступили к исследованию дела.

По прочтении никейского символа, Петр, священник александрийский, представил письмо св. Кирилла к Несторию. Когда его прочли, св. Кирилл, обратившись к епископам, сказал: "Вы слышали мое письмо; скажите, прошу вас, что об нем думаете?" Тогда Ювеналий иерусалимский, и за ним по порядку 126 епископов, каждый в различных словах, выразили одно мнение, что письмо св. Кирилла согласно с символом никейским, и все они одобряют его учение; прочие епископы молчанием подтвердили сие мнение. После сего Палладий амасийский потребовал, чтобы прочли письмо Нестория. Оно было прочтено. Св. Кирилл опять спросил отцов собора, что об нем думают. Тихий ропот пробежал по рядам епископов. Между прочими Акакий мелитский отвечал: "Письмо Нестория показывает, что он не даром избегает спора: он исказил св. Писание и учение отцов; собственная совесть его преследует, и он окружился воинами". Прочие отцы собора закричали: "Кто Нестория не предает анафеме, тот сам анафема да будет! Православная вера его осуждает; св. собор осуждает! Кто сообщается с Несторием, да будет анафема! Все мы письмо и догматы Нестория осуждаем! Все еретика Нестория предаем анафеме! Вся земля осуждает его нечестивую веру! Кто Нестория не осуждает – анафема!"

Когда умолк общий голос справедливого негодования, Ювеналий, еп. иерусалимский, потребовал, чтобы прочли соборное письмо Целестина к Несторию. Петр, священник александийский, прочел его и предложил священному собранию согласное с ним письмо св. Кирилла, которое оканчивалось 12 анафемами. Когда и это было прочтено, Флавиан филиппийский спросил: "Удовлетворил ли Несторий по сим письмам?" Епископы александрийские, которым поручено было отдать ему эти письма, отвечали: "Мы отдали их самому Несторию в праздничный день в кафедральной церкви в присутствии всего клира и знатных вельмож; он обещал нам дать ответ на них, но после запер для нас двери и не только не удовлетворил требованию, изложенному в сих письмах, но публично произносил в церкви речи еще хуже прежних, и даже доселе не престает соблазнять народ".

Тогда Фид, епископ иопийский, сказал: "Остается ли Несторий в прежних мыслях о вере, об этом надобно спросить Акакия и Феодота, здесь присутствующих: они недавно с ним разговаривали и могут рассказать нам, что слышали от него в последние три дня". Св. Кирилл, обратившись к сим епископам, сказал: "Так как теперь идет дело о предмете для всех важном, о вере в Иисуса Христа, то вы, мужи благочестивые и прямодушные, должны рассказать откровенно, что слышали из уст Нестория, находясь уже в Ефесе". Епископы эти были друзьями Нестория, но пред св. Евангелием и голос дружбы не утаил горькой истины. "Прискорбна для меня, – сказал Феодот анкирский, – участь друга моего, но вера священнее дружбы; и хотя дух мой смущается, но я должен отвечать на ваши просьбы... Впрочем, мое свидетельство не слишком необходимо, потому что письмо его (Нестория) уже довольно показало, как он верует". Акакий мелитский отрекся от Нестория, когда еще произносил суд над письмом его; теперь ему оставалось подтвердить свидетельство Феодота, и он сказал: "Вера в опасности – и всякая приязнь должна умолкнуть. Я любил Нестория более всех, и чего не предпринимал для его сохранения? Но скажу истину, да не погублю души своей. Тотчас по прибытии своем в Ефес я говорил с ним, и, видя его в ужасном заблуждении, употреблял всякие средства, чтобы привесть его к истине. Он обещал мне, что оставит свое мнение. Но спустя 10 или 12 дней, когда я опять стал говорить с ним о предметах веры, то изумился, услышав его возражения. Он нелепыми вопросами хотел принудить меня – или совершенно отвергнуть, что Божество Единородного Сына приняло плоть, или признать, что Божество Отца, Сына и Св. Духа вместе с Божественным Словом воплотилось, что было бы противно православию. В другом разговоре один из его епископов утверждал, что Сын, Который пострадал, отличен от Слова Божественного, я не снес такого богохульства: простился с ним и удалился. Один из бывших с ним покровительствовал даже иудеям, что они погрешили не против Бога, а против человека". Таково свидетельство друзей о вероотступнике! Оно ужаснуло благочестивых епископов.

Общий голос решил участь Нестория. Ему, как нововводителю, произнесли приговор осуждения в следующих словах: "Так как Несторий, сверх других негодных дел, не повиновался нашему приглашению на собор и не принял даже посланных от нас епископов, то мы принужденными нашлись исследовать нечестивое учение его. Открывши же частию из его писем, частию из других сочинений, частию из разговоров, которые он на сих днях имел в этом городе (Ефесе), и которые подтверждены были свидетелями, что он и мыслит и учит нечестиво, мы вынуждены были со слезами произнесть следующее горестное определение: Господь наш Иисус, Христос, на Которого он изрыгал богохульства, устами этого св. собора осуждает его – лишить епископа сана и отлучить от общества верных". Этот приговор подписали более 200 епископов; ибо многие, сперва не хотевшие быть на соборе, присоединились к нему во время заседаний, а некоторые даже после пришли и подписали это определение. Жители ефесские, с утра до позднего вечера дожидаясь решения собора, когда услышали, что Несторий осужден, все в громких единодушных восклицаниях начали благословлять собор и славить Бога, Который поразил врага веры. Когда епископы вышли из церкви, народ с зажженными факелами провожал их до домов; весь город был освящен; всех одушевляла светлая радость.

На другой день объявлен был Несторию приговор собора в следующих словах: "Св. собор, благодатию Божиею по повелению благочестивейших и христианнейших императоров собранный в Ефесе, Несторию, – новому Иуде. Знай! за нечестивые твои догматы и презрение канонов, ты, по законам церковным, низложен св. собором и лишен всякой степени церковной".

 

История четвертого Вселенского собора

Вскоре возникли в Константинополе новые смуты. В одном из столичных монастырей был в то .время архимандритом Евтихий, который явил себя ревностным противником Нестория. Но, опровергая лжеучение Нестория, он сам впал в противоположную крайность, и стал утверждать, что в Господе Иисусе Христе человеческое естество было совершенно поглощено Божеством, и потому в Нем следует признавать только одно Божеское естество. Некоторые епископы обвиняли Евтихия в ереси перед Флавианом, патриархом константинопольским, преемником Прокла, и один из них потребовал, чтобы мнения Евтихия были подвергнуты рассмотрению поместного собора, который именно в это время происходил в Константинополе. Кроткому и миролюбивому Флавиану очень не хотелось поднимать спора; он знал, как легко в таком отвлеченном вопросе придать всякому необдуманному выражению значение ереси, и, боясь нарушить только что водворившийся мир, он всячески старался частным образом привести Евтихия к сознанию своего неправомыслия; но все было тщетно, и собор должен был принять обвинение и призвать Евтихия к ответу. Евтихий несколько раз отказывался явиться. Флавиан посылал сказать ему, что ему нечего бояться, что в судьях найдет снисходительность и кротость, что всякий человек подвержен заблуждению и не должен стыдиться сознаться в своих ошибках. Наконец, по третьему зову, Евтихий явился с вооруженной стражею. На вопросы епископов он отвечал двусмысленно, оказывал величайшее пренебрежение Флавиану; но был уличен в ереси, и определением собора лишен церковной степени.

Но Евтихий не покорился этому решению и требовал пересмотра дела, писал ко многим епископам и, между прочим, к папе Льву Великому; обвинял Флавиана в склонности к ереси Нестория. Папа узнал от Флавиана об истинном ходе дела, и в письме изложил учение Церкви о соединении во Христе двух естеств: Божеского и человеческого; это изложение осуждало мнение Евтихия. Но Евтихий имел сильных покровителей: за него была императрица Евдокия и любимец царя Феодосия, евнух Христафий, который пользовался огромной властью и ненавидел Флавиана за то, что Флавиан при посвященнии своем не дал ему денег и на требования его отвечал, что деньги церковные должны быть употреблены лишь для нужд Церкви или для бедных. Кроме того, Евтихий нашел себе усердного союзника в Диоскоре александрийском, который был рад случаю стать против константинопольского патриарха.

Эти недостойные союзники обвинили Флавиана в ереси и убедили царя созвать собор в Ефесе (449). Диоскор был назначен председателем; участь Флавиана решена. Диоскор имел в своем распоряжении толпу вооруженных воинов и привел до 1000 иноков, преданных ему; в народе распространился слух, что Флавиан и преверженцы его разделяют единого Господа Иисуса Христа на двух. Диоскор признал изложение учения Евтихия правым; некоторые епископы изъявили желание, чтобы было прочтено письмо папы; но Диоскор этого не допустил и произнес низложение Флавиана, Феодорита кирского, Домна антиохийского, как еретиков; угрозами заставлял он епископов соглашаться с его решениями; некоторые были принуждаемы подписывать свои имена на белой, не исписанной бумаге. Всякое слово Диоскора принималось приверженцами его с громкими одобрениями и вносилось в акты как определение собора; возражения же не выслушивались и заглушались шумом. Флавиан едва подал голос, чтобы возражать против беззаконного образа действий, как Диоскор призвал воинов; они вошли с оружием, палками и цепями, и вместе с иноками бросились на святого патриарха; все они громко кричали, что надо сжечь или рассечь надвое еретиков, которые дерзают разделять Христа. Патриарху Флавиану нанесли столько тяжких ран, что он скончался через несколько дней. Диоскор произнес и над папою отлучение от Церкви, и среди шума и смятения кончился этот беззаконный собор, справедливо заклейменный в истории названием ефесского разбоя.

Император, обманутый превратным изложением дела, подтвердил определения беззаконного собора; но со всех сторон поднялись возражения и изъявления живейшего негодования; епископы жаловались на принуждение и насилие; уполномоченные от папы, возвратившись с собора в Рим, рассказали там о беззаконных действиях Диоскора. Папа Лев и множество епископов восточных убеждали Феодосия созвать Вселенский собор; но Феодосий не успел этого сделать; он внезапно скончался, и уже сестра его Пульхерия и супруг ее император Маркиан в 451 году созвали четвертый Вселенский собор в Халкидоне.

Заседания собора происходили в церкви святой мученицы Евфимии, при участии 630 епископов, в присутствии императора и императрицы; председателем был патриарх Анатолий, преемник св. Флавиана. Ересь Евтихия была осуждена, Евтихий и Диоскор были низложены и изгнаны; было повторено осуждение ереси Нестория, и по прочтении письма папы Льва был изложен догмат, что "Иисус Христос есть истинный Бог и истинный человек; по Божеству Он вечно рождается от Отца и во всем Ему подобен; по человечеству же Он во времени родился от Пресвятой Девы Богородицы и во всем подобен нам, кроме греха; по воплощении Он имеет одно лицо и два естества, соединенные в Нем неслиянно, неизменно, нераздельно, неразлучно".

 

История пятого Вселенского собора

Пятый собор Вселенский был в Константинополе при Юстиниане, в 553 году. Случай, по которому созван этот собор, между прочим, научает нас, как опасно доверять во всем тем писателям, которые не приняты и не одобрены Церковью.

Слепая доверенность некоторых иноков в Палестине к знаменитому учителю Оригену была причиною новой ереси – Оригенизма, которым допускалось существование душ человеческих прежде соединения их с телами и отвергалась вечность будущих мучений для грешников и для самих демонов. Отсюда произошли споры между верующими, вражда и даже гонение оригенистов против правоверных. Другой камень преткновения были сочинения Феодора мапсуетского, учителя Несториева, Феодорита кирского, писавшего против св. Кирилла, и письмо Ивы едесского к Марию персу. Писания эти были благоприятны несторианам, но не были отвергнуты собором халкидонским, и потому давали еретикам повод отвергать этот собор Вселенский. Для прекращения этих-то смятений в Церкви и для большего подтверждения собора халкидонского созван был 5-й Вселенский собор, на котором 165 епископов рассмотрели упомянутые писания, доказали их неправославие, и, наконец, произнесли осуждение как на прежние ереси – несториан и евтихиан, так и на новую ересь – оригенистов.

Председатель этого собора, св. Евтихий, патриарх цареградский, представляет собою пример твердости православного исповедания. На соборе, защищая истину, он действовал согласно с императором Юстинианом, осуждавшим еретические писания; но когда сам император стал защищать неправое мнение, будто плоть Иисуса Христа, и прежде смерти, не подлежала повреждению (а следовательно и страданию), и требовал от пастырей согласия на это мнение, ревнитель истины отверг учение, противное истине, и за то потерпел 12-летнее заточение в стране Амасийской. Сам Бог засвидетельствовал там святость исповедника, прославив его многими чудесами, а потом вразумил и самого императора, который пред кончиною своею познал собственное заблуждение и поручил племяннику своему Иустину возвратить святого пастыря из заточения.

Подобную твердость пастырского духа имел и блаженный Анастасий Синаит, патриарх антиохийский, который в послании к Юстиниану обличал его заблуждение и ни за что не хотел изменить истине. Заточен был и он; но уже вымыслили на него клеветники при императоре Иустине II. Когда, после 23-летнего изгнания, возвратили его на прежнее достоинство, то сам св. Григорий, папа римский, изъявлял ему свою радость и как с другом вел с ним духовную переписку.

 

История шестого Вселенского собора

Ересь седьмого века – монофелитство находится в самой родственной связи с ересью монофизитов. Хотя над монофизитством Церковь давно уже, еще в V веке, на соборе халкидонском, четвертом Вселенском, произнесла свой суд, однако ж, ересь эта не переставала иметь многочисленных приверженцев в VI и VII веках. В этом последнем веке монофизитство является в новом виде своего развития, – из него вырождается ересь монофелитская. Монофелиты утверждали, что во Христе одна воля и одно действие Божеское, человеческой же воли и человеческой деятельности не признавали в Богочеловеке. Правильное же церковное учение заключалось в признании во Христе двух воль – Божеской и человеческой.

Мысли монофелитские нередко высказывались и ранее VII века, но они не достигали ни особенной силы и развития, ни особенного распространения. Широкое распространение монофелитства приобрело лишь с царствования императора Ираклия, который захотел воспользоваться этим учением для своих целей чисто государственных. Политическое единство империи могло основываться только на единстве религиозном в греческом государстве; но этого единства религиозного не было, как скоро целые миллионы подданных исповедывали монофизитство. Император хотел примирить монофизитов с православными и для сего воспользовался монофелитским учением. Он надеялся, что если монофизитам сделать некоторую уступку, ввести в Церковь учение об одной воле во Христе, то этим будут довольны они и примкнут к обществу православных, при чем, казалось ему, и православные не потерпят ущерба в своих основных убеждениях; ибо истина, за которую со всею ревностию стояло православие о двойстве естеств во Христе, не устранялась подобным учением. Можно догадываться, что к осуществлению этой мысли Ираклий пришел под влиянием знакомства с мыслями и расположениями монофизитов в Армении и Колхиде, где император в 622 и последующих годах находился по военным обстоятельствам. Император был человеком сведущим в религиозных вопросах; во время пребывания своего в названных странах, где сильно было монофизитство, он вступал со многими представителями этого лжеучения в религиозные беседы и споры, вероятно, выспрашивал их: не присоединятся ли они и их последователи к Церкви православной, если в последней будет провозглашено учение, сходное с монофизитством, – об одной воле и действии во Христе. Нужно полагать, что его собеседники подали ему в этом случае добрые надежды. В особенно близких отношениях стоял император в Колхиде с митрополитом монофизитом Киром. Под влиянием своих бесед с представителями монофизитов, которые возбуждали в нем лестные для него и его планов надежды, Ираклий письменно обращается к патриарху константинопольскому Сергию, вероятно, делясь с ним мыслями и чувствами по данному делу. Сергий на письмо из Колхиды отвечает уверением, что учение об одной воле и одном действии во Христе есть учение, которое не только не противно преданиям Церкви, напротив, гораздо сообразнее с ними, чем учение о двух волях и двух действиях во Христе.

Таким образом, главными лицами, наиболее заинтересованными учением об одной воле и одном действии во Христе, был император Ираклий, патриарх константинопольский Сергий и митрополит в Колхиде Кир; душою всего дела был сам император.

Следовало сделать опыт применения монофелитских воззрений для политической цели – объединения монофизитов с православными. Это и сделано было в Египте в 633 году. Египет, – одно из гнезд монофизитства, более, чем какая другая страна в империи, вызывает императора на попытку ввести монофелитскую унию в указанном смысле. В самом деле в Египте в это время на каких-нибудь 300.000 православных приходилось 5 или 6.000.000 монофизитов. Орудием императорских намерений сделался Кир, прежде митрополит в Колхиде, а теперь патриарх александрийский, человек ловкий и искусный. Уния велась под самым тщательным наблюдением императора Ираклия и Сергия, которым Кир, без сомнения, и обязан своим возведением в патриарха. Ираклию и Сергию доносимо было о каждой мелочи, о каждой подробности в ходе дела; с своей стороны они спешили со скорейшей помощью к Киру, если нужно было что-либо исправить в его деятельности. Дело унии пошло успешно; в Александрии целые тысячи монофизитов примкнули к унии. Все клирики вместе с сановниками города и военачальниками и со всем народом присоединились к Церкви, в знак чего приняли причастие из рук патриарха Кира. И так было не в одной Александрии, но и во всем Египте: почти весь Египет, Фиваида и Ливия подали руку примирения православным в церкви Александрийской и ее вождю Киру. В своем восторге, по поводу события, Кир писал к Сергию: "Таким образом составился праздник, как написано, праздник во учащающих до рог алтаревых (Псал. 117, 27), а если сказать правдивее, то не до рог алтаревых, но до самых облаков и за облаками до небесных чинов, радующихся о мире Церквей и обращающихся к нему". Теперь вглядимся точнее, какими жертвами покупалось воссоединение монофизитов в Египте с православною Церковью. Кир издает в Египте исповедание веры, которое должно было удовлетворить и ту и другую сторону – православных и монофизитов. Но исповедание это, если и могло удовлетворить монофизитов, то отнюдь не могло удовлетворить православных. В среде православных для унии не было другого имени, как "водяная" уния, – ироническое название, указывающее на непрочность затеи монофелитов.

Сергий увидел, что не легко привести в сознание православных христиан еретическое учение об одной воле и одном действии во Христе, что эта новость возбудила в Церкви сильные "прения" и в виду этого старался с одной стороны, сколько возможно, потушить возгоравшиеся споры, не отказываясь, впрочем, от своего лжеучения, с другой стороны, приобрести ему влиятельных защитников. Чтобы потушить споры, он писал Киру александрийскому, внушая ему, что "не должно никому позволятьпроповедовать об одном или двух действиях во Христе Боге"; в том же роде были его внушения и самому императору. Вслед затем Сергий вступает в сношения с папою Гонорием. Этим он хочет привлечь его на свою сторону, на сторону монофелитов, и тем придать своему делу важность и силу в Церкви. Сергий писал к Гонорию, и в письме раскрывал, как необходимо было все то, что предпринято Киром в Египте; жаловался на тех, кто поднимал споры по вопросу о волях во Христе, но в то же время не обинуясь заявлял, что учение об одной воле и об одном действии во Христе лучше учения о двух волях и двух действиях в Нем. Сергий повел так искусно свои сношения с Гонорием, что этот легко запутался в еретических сетях, расставленных ему патриархом константинопольским. Гонорий, как видно, не был искусным богословом, не сумел распутать всех хитросплетений Сергия и, поверив его сладким словам, принял сторону монофелитствующих. Папа в ответном послании Сергию хвалит его за его осторожность и предусмотрительность, совершенно соглашается с ним, что не следует спорить о вопросе, который не был разъяснен доселе соборами, и в заключение прямо признает учение об одной воле во Христе правильным. Таким образом, и папа Гонорий объявил себя монофелитом; партия монофелитов крепла и усиливалась. Но это не могло утишить споров, которые так неприятны были монофелитам, потому что эти споры грозили превратить в прах все начинания их касательно соединения монофизитов с Церковию. Чтобы утишить волнения, император Ираклий в 638 году издает указ, известный с именем "Изложения" (эктесис). Указ имел в виду достигнуть того, чтобы все замолкли в своих спорах о двух и одной воле во Христе. Но православные не думали исполнять незаконную волю императора; не хотели молчать, когда великая опасность грозила вере. Все время царствования императора Ираклия прошло в спорах и беспокойствах; мира церковного не было и не могло быть. В таком положении империю находит новый император Констанс II; но он вместо того, чтобы уступить справедливым требованиям Церкви – восстановить истину христианскую, с большею ревностию продолжал действовать в духе своего предшественника Ираклия.

При энергических действиях императоров, патриарха константинопольского Сергия и некоторых других епископов, монофелитство успело пустить довольно глубокие корни на Востоке. В Церкви константинопольской, которая была тогда руководительницей всех других Церквей Востока, встречаем целый ряд патриархов-еретиков. Таков был Пирр, преемник Сергия, умершего в 638 году, Павел и Петр. Какими печальными последствиями отразилось на общем течении дел церковных господствовавшее монофелитство, об этом встречаем следующее красноречивое свидетельство современника. "Иерархи сделались ересиархами и вместо мира возвещали народу распрю, сеяли на церковной ниве вместо пшеницы плевелы; вино (истина) мешалось с водою (ересью) и, поили ближнего мутной смесью; волк принимался за ягненка, ягненок за волка; ложь считалась истиною и истина ложью; нечестие пожирало благочестие. Перепутались все дела Церкви".

С самых первых пор своего открытого появления ересь встретила себе в рядах православных могущественных противников. Ревность к вере и ученость делала этих противников непобедимыми в их борьбе с лжеучением. Первым защитником православия против монофелитов был св. Софроний.

Св. Софроний родился и получил первое воспитание в Дамаске. Но духовное образование его совершилось под руководством блаженного Иоанна Мосха, в путешествиях по разным обителям, в которых жили опытные и мудрые в духовной жизни подвижники. Вместе с наставником и другом своим Иоанном св. Софроний посещал святые места Иерусалима и разные монастыри Палестинские, знаменитые именами великих основателей их, Евфимия, Феодосия, Саввы, Герасима и других, беседовал со свв. старцами, искусившимися в подвигах добродетели и благочестия, и усвоял их наставления и советы.

В Александрии Софроний принял пострижение иноческое, и здесь ревностию, умом, просвещением и святостию жизни приобрел себе всеобщее уважение.

Чтобы лучше уверить других в правоте своего учения, Кир дал его на рассмотрение Софронию. Святой Софроний, прочитавши изложение веры, не мог удержаться от горьких слез: он пал к ногам патриарха, обнимал его колени и заклинал не обнародовать этих членов, потому что в них есть сходное с учением Аполлинария. Но патриарх не хотел послушаться мудрого советника и не замедлил подписать и обнародовать акт примирительный.

Не видя никакой надежды поддержать правую веру в Александрии, св. Софроний предпринял путешествие в Константинополь и обратился с теми же мольбами к Сергию, к которому, между тем, пришло послание Кира вместе с посланием к самому императору. Сергий, не внимая молениям Софрония, спешил утвердить учение Кира и все сделанное им для мнимого примирения еретиков с Церковию. С глубокою печалию в душе св. Софроний отправился на Восток. Но Промысл небесный уготовал ему место, с которого голос защитника правой веры сильнее и ревность его по чистоте учения Церкви полезнее могли быть для всех христиан. По смерти патриарха иерусалимского Модеста он, несмотря на собственное нежелание и отречение от епископства, избран был на кафедру иерусалимскую (629 г.).

Вступив на патриаршую кафедру, св. Софроний немедленно составил собор из палестинских епископов и написал окружное послание к патриархам, в котором подробно изложил все члены православной веры, особенно же о двух естествах, действиях и волях в Иисусе Христе. Кроме того, он собрал 600 мест из отеческих писаний в опровержение монофелитов и старался привести их через это к сознанию своего заблуждения; но еретики были только раздражены таким обличением и вооружились против св. Софрония новыми клеветами. Таким образом, ересь начала возрастать все сильнее и быстрее.

Св. Софроний сам готов был отправиться в Рим, чтобы там, по крайней мере, найти споборников православия; но над Иерусалимом собиралась гроза с другой стороны от иноверных мусульман. В этих обстоятельствах он призвал к себе епископа Доры, Стефана, первого из подчиненных ему епископов, и на него решился возложить дело, которого сам не мог исполнить. Чтобы возбудить в посланнике своем святую ревность к защите правой веры и обязать его к точному исполнению возлагаемой на него обязанности, св. Софроний привел Стефана на Голгофу, и там, на месте распятия Иисуса Христа, заповедывал ему следующее: "Помни, что ты дашь ответ Распятому на сем месте, когда Он придет судить живых и мертвых, если пренебрежешь опасностию, в какой находится теперь вера. Соверши то, чего я не могу исполнить по причине нашествия сарацинов". Стефан, тронутый убеждениями св. патриарха, решился исполнить его волю и, несмотря на все опасности от врагов православия, отправился в Рим.

Между тем, св. Софроний окружен был новыми горестями и бедствиями. Иерусалим, осажденный сарацинами, необходимо должен был сдаться. Как ни тягостно было это условие для сердца такого пастыря, но он сам согласился на условия сдачи и успел, по крайней мере, своим предстательством сохранить град от разрушения, храмы – от осквернения и жителей – от рабства или смерти. Однако ж, сам святитель недолго пережил пленение Иерусалима: он скончался в том же году, 637 от Р. Х., от горестной мысли, что ему суждено увидеть полное оправдание страшного пророчества Даниилова о мерзости запустения на месте святе.

Вместе с Софронием на чреду служения православию выступает св. Максим. Преподобный Максим исповедник родился около 580 года по Р. Х. в Константинополе. Родители его были люди вельможные и глубоко благочестивые; в благочестии воспитали и сына своего Максима. Умственные и нравственные его качества не могли укрыться от императора Ираклия, который против его воли, сделал его первым своим секретарем. С совершенным успехом исполнял он возложенную на него должность и помогал императору во всех важных и трудных случаях.

Недолго, впрочем, он оставался при дворе. Склонный к жизни тихой, уединенной, он оставил свою важную должность при дворе и удалился в монастырь. Приняв, по неотложной просьбе братии, сан игумена, Максим неутомимо заботился о благе вверившихся его руководству душ, усугублял свою ревность к подвигам, чтобы быть примером для всех.

Когда появилось монофелитство, Максим выступил на защиту православия. Переходя по разным местам Александрии, в Кипре, в Константинополе, в разных провинциях Малой Азии, всюду он сильным словом своим утверждал православных в вере, прося и умоляя их неизменно хранить благое наследие веры, и с дерзновением исповедывал ее душою и устами. В таких благотворных для православной Церкви подвигах пр. Максим провел около семи лет от 633 до 640 г. В этом году он прибыл в Африку. Сами епископы африканские охотно поставляли себя в число учеников его, несмотря на то, что он был простой монах. Следствием общего доверия и любви к нему было то, что ересь монофелитская потерпела в Африке решительное поражение. Епископы, по убеждению и под руководством преп. Максима, созвали, каждый в своей области, соборы и торжественно прокляли ересь.

Последним славным делом преп. Максима в Африке было публичное прение о вере с отставленным патриархом константинопольским Пирром, преемником главного распространителя ереси патриарха Сергия. Изгнанный из Константинополя по подозрениям, выставляющим очень невыгодно его поведение, Пирр бежал в Африку и здесь также распространял свои заблуждения, но в лице преп. Максима встретил самого сильного противника. Прение между ними происходило публично. Максим ясно и убедительно опроверг учение монофелитов и вместе с тем доказал, что И. Христос "как естеством Бог и естеством человек, имеет и Божескую и человеческую волю, что без человеческой воли Он не был бы совершенным человеком". Пирр торжественно сознался в своем заблуждении и просил, чтобы ему дозволено было видеть лицо римского папы и лично передать ему собственноручный акт отречения от ереси. В это время в Риме папою был ревностный блюститель православия Феодор. Когда Пирр и Максим прибыли сюда из Африки (645 г.) и представились папе, по его распоряжению в назначенное время оба они пошли в церковь св. апостолов, где в присутствии клира Пирр прочитал и передал Феодору акт отречения от ереси монофелитов. После сего папа торжественно присоединил его к св. Церкви.

В Риме преп. Максим прожил около 10 лет. По словам жизнеописателя, ученика его, Анастасия, здесь он написал большую часть своих догматических трактатов и посланий для утверждения верных и посрамления еретиков, занимался и устными беседами с римскими христианами, во множестве стекавшимися к нему. Констанс дал повеление немедленно схватить Максима и представить в Константинополь.

Как только корабль, везший его, достиг Константинополя, явился отряд вооруженных воинов, которые с грубостию взяв Максима и его учеников повлекли их, босых и полунагих, по улицам города, и потом, как бы злодеев, бросили в мрачную темницу. Через несколько дней начался допрос и суд в царской палате под председательством Газофилакса, мужа жестокого и безнравственного. Не надеясь защитить своего еретического учения о единой воле в И. Христе, беззаконные судьи прибегли к различным клеветам, и уже готовы были лжесвидетели. Обвиняли Максима во вражде к царю, в измене отечеству, в нарушении мира церковного и угрожали ему сожжением. "Благодарю Бога моего, – с тяжким вздохом отвечал глубокий старец, – что предан я в ваши руки и за вольные мои прегрешения подвергаюсь невольным наказаниям"; и, вполне опровергнув все лжесвидетельства, сказал: "Если тот, кто говорит не на точном основании слова Божия и свв. отцов, разделяет Церковь, что сказать о людях, которые совершенно ниспровергают догматы и правила святых, без которых не может существовать самая Церковь?" А когда один лжесвидетель, некто Григорий, возражал ему, что "типос – образец веры не уничтожает Божественного учения о двух волях и действиях во И. Христе, а только повелевает молчать об этих выражениях ради мира Церкви", то пр. Максим отвечал: "Молчание о том, что прямо содержится в слове Божием и учении отцов, предполагает преступное равнодушие к вере, и, следовательно, отступничество от Бога". Такие смелые ответы вывели из терпения неправедных судей, привыкших к лицемерию и лести. "Неужели он и после сего останется в живых?" – воскликнул председатель суда. Максима вывели из собрания суда и заключили в темницу.

Спустя несколько времени, пришли к преп. Максиму нарочитые послы от патриарха константинопольского и ложно возвестили ему, что римский первосвященник вступил в общение с константинопольскою Церковию, и таким образом теперь все церкви находятся в единении. Преп. Максим изъявил желание узнать содержание того исповедания веры, на основании которого будто бы все Церкви вступили в общение. "Мы исповедуем во Христе две воли и два действия по причине соединения их", – говорили послы. Таково было в самом деле новое видоизменение ереси монофелитской. Сначала еретики под угрозою анафемы предписывали всем исповедывать во Христе одну волю; потом строго запрещали говорить и об одной, и о двух волях, и вот теперь повелевают признавать три воли – Божескую, человеческую и богочеловеческую. Показав нелепость такого исповедания, противного не только учению Церкви, но и здравому смыслу, преп. Максим сказал: "Делайте со мною, что хотите, но я не могу принять такого исповедания". Послы грозили жестокою смертию. "Да совершится надо мною воля Божия во славу святого имени Его", – был ответ исповедника. Представители Церкви константинопольской убедили императора удалить его в заточение. Местом ссылки назначена была Визия, небольшая крепость во Фракии.

Долго преп. Максим томился в темнице. Наконец, опять привели его в Константинополь с намерением как можно жесточе наказать его. "Ты приведен в город сей, чтобы быть преданным сожжению", – объявил ему Газофилакс. "Благодарю Бога моего, очищающего мои согрешения такою казнию", – сказал Максим. Видя, что угрозами нельзя поколебать твердость исповедника и заставить его отказаться от православия, в тот же день вечером от судей посланы были к нему Троил патриций и Сергий, начальник царской трапезы. "Что же ты не вступишь в общение с константинопольским престолом?" – спросили его посланные. "Нет", – твердо ответил исповедник. "Почему?" – "Потому что предстоятели сей Церкви отринули определения прежних соборов".

Гордость и злоба ослепили еретиков. На последнем суде состоялось такое решение: "Следовало бы предать Максима всей строгости законов и наказать смертною казнию", но, – будто бы по человеколюбию и милости, – "даровать ему жизнь с назначением жесточайших наказаний, которые должен был исполнить епарх – начальник города". Он до тех пор приказал бить неповинного страдальца острыми ремнями, что на теле его не осталось целого места, и земля обагрилась кровию его, потом едва живого заключили его в темницу. На другой день епарх велел отрезать ему язык, чтобы более не мог он обличать ереси; но исповедник и без языка мог говорить и возвещать истину. Еретики не вразумились и таким очевидным чудом, но еще более озлобились на страдальца: повелели отрезать у него правую руку, которою он писал различные сочинения против ереси. После всего этого, от главы до ног израненного и изувеченного, влекли его по главным улицам города и всячески ругались над ним.

Местом последнего заточения преп. Максима была страна скифская – Алания. На пути до того изнемог он от ран, что провожавшие принуждены были нести его на носилках. Прожив в последнем изгнании до трех лет, он был утешен небесным видением, в котором ему открыто было, что 13 августа, в день субботний, Господь возьмет его в блаженный покой Свой. Св. Старец объявил о сем откровении бывшим при нем. Всегда готовый к отшествию, последние дни жизни своей провел он в особенном приготовлении к вечности, и 13 дня августа 662 года мирно и в неизреченной радости предал дух свой Господу.

Одновременно с Максимом защитником православия явился и св. Мартин, папа римский. Св. Мартин родился в Тосканском городе Тоди, получил образование от самых лучших наставников своего времени и своей страны и оказал великие успехи в витийстве и любомудрии. Знатность рода, богатое наследство, превосходные дарования и обширные сведения открывали юному Мартину блистательное поприще в свете, но он все оставил, и наукам человеческим предпочел науку о спасении. Чтобы глубже постигнуть эту божественную науку, он отправился в Рим и там охотно был принят в церковный клир. Он начал свое служение Богу с самых низших степеней церковных, и на каждой из них являл собою образец святости и непорочности нравов, чистоты служения и просвещенной ревности по благочестию и православию.

Св. Мартин был уже пресвитером, когда скончался папа римский Феодор. Мысли и очи всех обратились на Мартина, и он, против своей воли, единодушно был избран преемником Феодору. Первые годы первосвятительства его протекли довольно мирно и спокойно; все последующие были – ряд бедствий и злостраданий за чистоту и истину исповедания веры Христовой. Констанс послал свое изложение веры Мартину с повелением неотложно держаться его. "Если бы и весь мир новое сие учение, правоверию противное, восхотел принять, – отвечал св. папа, – я не приму, не отступлю от евангельского и апостольского учения и святых отец предания, хотя бы и до смерти пострадать пришлось". Он отправил к патриарху Павлу самых почетных мужей из своего клира, моля и увещавая главу христиан восточных не отступать от древнего православия и не сеять раздора в Церкви. Вместо ответа послы св. Мартина сосланы в ссылку.

"Тогда-то святейший папа, – говорит св. Димитрий Ростовский, – по совету преподобного Максима, в Риме в то время бывшего, собрал собор поместный, созвав епископов числом сто пять". На этом соборе были рассмотрены: указ Ираклия, в пользу монофелитов, с изложением еретического исповедания Констанса и все вообще лжемудрование еретиков, и предано осуждению вместе с защитниками его Павлом, Пирром, Сергием и проч. Деяния собора были разосланы ко всем православным епископам вместе с посланием св. Мартина, – сильным, ясным и убедительным. Ересь монофелитов была обнаружена во всей наготе своей пред целым светом.

Разгневанный действиями св. Мартина, монофелит Констанс послал в Рим экзарха своего, Феодора Каллиону, схватить папу и привести в Константинополь. Не имея возможности этого сделать явно, чтобы не произвести всеобщего возмущения в Риме, Каллиона похитил св. Мартина тайно, в глубокую ночь, из церкви Иоанна Латранского, вывел из города и отправил в Константинополь. На пути обращались со св. папою самым бесчеловечным образом, и так измучили его, что, по прибытии к воротам Византии, он уже не мог стоять на ногах, его подняли на носилки, и также ночью, боясь народного возмущения, отнесли в какой-то пустой дом, называвшийся Прандиарием, и заключили в мрачную и тесную комнату. Здесь он томился девяносто три дня, страдая от болезней, терпя голод и жажду и не имея ни одного человека для взаимного собеседования. Наконец, о нем вспомнили и велели привести в сенат для суда над ним. Оправдываться было не перед кем и не в чем: судьями были враги монофелиты, обвинители – подкупленные воины и другие подобные люди. Увидя их, св. Мартин сказал с улыбкою: "Так это ваши свидетели? И таково будет ваше судопроизводство?" Ему не отвечали, и приказали доносчикам произнести клятву над Евангелием в том, что они будут обвинять по совести. "Именем Божиим умолю вас, – вскричал тогда пораженный таким святотатством Мартин, – не заставляйте их клясться над св. Евангелием: пусть они говорят, что хотят, только без клятвы; делайте и вы со мною, что хотите, только не заставляйте их быть клятвопреступниками. Зачем губить их души таким образом?"

Его судили не по делу Церкви, а как государственного преступника. Он хотел оправдываться, его не слушали; начал было говорить, префект прервал его и закричал: "Не говори нам о вере; здесь идет дело о возмущении против правительства. Мы все христиане и все православные". – "О, если бы Господь дал, чтобы это была правда, - воскликнул св. Мартин, – но в страшный день суда Его я буду свидетельствовать против вашей неправды!"

Утомленный, поруганный, с тяжелым железным ошейником, окруженный стражею, св. Мартин выведен из сената. С ним поступали так жестоко, что самая стража и народ не могли без слез смотреть на невинного страдальца. Его водили из сената на позорищное место, и там заставляли народ кричать: "Анафема Мартину". С него сняли всю одежду и даже разодрали пополам рубашку; оковали всего цепями, окружили воинами, и в этом виде влекли по всему городу в преторию. Приведши в преторию, св. Мартина сначала бросили в общую тюрьму с разбойниками и душегубцами; но потом, спустя около года, перевели в другую темницу, называемую Диомидовою. Его тащили с таким бесчеловечием, что, падая по ступеням тюремного входа и ударяясь о камни, он обагрил их своею кровью и изранил все тело.

В Диомидовой темнице угодник Божий страдал восемьдесят пять дней; он ждал мученической кончины – ему объявили ссылку и отвезли на корабль в Херсонес, где он страдал еще два года, гладом, теснотою и всяких потреб недостаточеством томимый. Св. Мартин скончался в 655 году и погребен вне города Херсонеса, во Влахернской церкви. "И бе гроб его славен, – говорит св. Димитрий Ростовский, – понеже многая и различная болящим исцеления подаваше, – молитвами его святыми".

Прошло целых два царствования Ираклия и Констанса, из которых каждое было продолжительно в борьбе с православием, но цель, с какою боролись, не достигалась. Следствием борьбы было лишь расстройство дел церковных. "Все дела Церкви перепутались". Благоразумие требовало оставить меры светские, которыми хотели достигнуть единения церковного, и, чтобы умиротворить Церковь, обратиться к самой Церкви. За осуществление этой благоразумной мысли и взялся новый император Константин Погонат. Он решился, как он сам говорит, "созвать глаза Церкви, иереев, к рассмотрению истины".

Действительно, стараниями императора Константина собран был в 680 году многочисленный собор в Константинополе. В числе замечательнейших представителей собора были патриарх константинопольский Георгий, патриарх антиохийский Макарий; лицо патриарха александрийского представлял пресвитер Петр; лицо патриарха иерусалимского представлял пресвитер Феодор. Император, как обычно, требовал представителей папского престола для собора, при чем он просил папу обратить внимание на умственное достоинство легатов, какие будут назначены на собор. Посылая своих представителей на собор, папа Агафон с скромностию объявил, что, быть может, он и не удовлетворит желаниям императора относительно посылки на собор людей ученых, потому что, по его словам, обстоятельства не благоприятствовали процветанию науки в Риме. Папа писал в Константинополь: "Можно ли у людей, живущих среди народа бедного и трудами рук своих с большими усилиями снискивающих себе насущный хлеб, искать полного знания писаний? Мы сохраняем законно составленные определения свв. наших предшественников и свв. соборов, – определения в простоте сердца и без всякой двусмысленности. Что же касается светского красноречия, то не думаем, чтобы в наше время можно было найти кого-либо, могущего похвалиться высокими познаниями, потому что в наших странах постоянно свирепствует восстание различных народов, которые то борются между собой, то бегут врознь и грабят. Мирского красноречия нет у людей неученых". Но, не хвалясь знанием лиц посылаемых, папа в то же время дает знать о глубокой вере, которою проникнуты посланные им. Представителями папского престола на соборе были пресвитеры Феодор и Георгий и диакон Иоанн, которые, несмотря на опасения папы, показали себя глубоко знающими писание и отеческое учение и не чуждыми красноречия. Всех присутствовавших к концу собора было 153. На большей части заседаний собора присутствовал и сам император Константин. Собор происходил во дворце, в зале, называемой от сводчатой формы потолка Труллою, и длился почти целый год.

В составе самого собора нашлись лица, которые со всем жаром решились защищать лжеучение монофелитское. Таков был прежде всего патриарх антиохийский Макарий. До известной степени ему сочувствует, по крайней мере, в начале собора и патриарх константинопольский Георгий.

Осуждение Макария и изобличение его лжеучения было одним из важнейших дел собора, но этим борьба отцов собора с еретиками лично не ограничилась. Кроме этого главного ересиарха-монофелита, на соборе явились и некоторые другие, мыслившие по-монофелитски. Борьба с ними требовала также не мало труда и времени со стороны собора. На соборе обнаружились такие монофелиты, которые считали не нужным какие бы то ни было рассуждения религиозные об одной и двух волях во Христе, и полагали незаконным осуждать как тех, кто учит об одной воле, так и тех, кто учит о двух волях. Во главе этих монофелитов стоял епископ мелетинский Феодор, называвший себя "человеком деревенским". Этих лиц, отделяющихся от общения с остальным собором, сначала сочли за сторонников Макария, но оказалось, что они стояли особо, составляли отдельную партию. Партия эта недолго отделялась от собора. После того как произошло на соборе сличение первого свитка Макариева, которое обнаружило неосновательность монофелитства, епископы и клирики, принадлежавшие к этой партии, объявили себя стоящими заодно с собором православных и, подав собору свое "исповедание веры", они действительно воссоединены были с Церковью.

К концу соборной деятельности отцам собора пришлось иметь дело с отдельными монофелитами, которые по своей воле представлялись на соборе и хотели защищать лжеучение.

Таков был монах Полихроний, которого справедливо деяния называют человеком "детского и сумасбродного ума" и "глупейшим". Подробности события состоят в следующем. Один из епископов собора заявил, что один монах Полихроний желает войти на собор и изложить свою веру. Собор соизволил на это предложение. Полихроний вошел. От него потребовали, чтобы он исповедал свою веру в домостроительство воплощения Иисуса Христа. В ответ на это Полихроний сказал: "Я дам свое исповедание на гробе мертвеца, с призыванием Сына Божия, чтобы Он воскресил мертвеца; если же мертвец не встанет, то собор и император пусть делают со мной, что угодно!" Собор сказал, что ему необходимо знать, какое именно исповедание веры положит Полихроний на мертвеца. На это Полихроний сказал: "Я положу мое исповедание поверх мертвеца, и тогда вы его прочтете". Собор распорядился, чтобы был приготовлен мертвец, над которым Полихроний должен был сделать свой странный опыт. Тогда он передал собору свою хартию, запечатанную печатию и заключавшую его исповедание, прибавив: "В этом моя вера, так вразумил меня Бог". Хартия была, однако ж, прочтена и заключала в себе описание каких-то галлюцинаций престарелого монаха. В хартии читалось: "Я, Полихроний, поклоняюсь императору Константину так, как бы я был в его присутствии. Видел я (в видении) множество мужей в белых одеждах и в средине их мужа, о доблести которого я не могу рассказать, который говорил мне: "Он (император) устрояет новую веру, поспешай, скажи императору, чтобы он не выдумывал новой веры и не принимал". И когда я шел из города Ираклии в Хризополь и остановился под палящим солнцем, видел я мужа страшного, очень блистающего. Он стал против меня, говоря: "Кто не исповедует одной воли и богомужного действия, тот не христианин". Я сказал: "Это именно предопределил император Константин: одна воля и одно богомужное действие". Тот сказал: "Очень хорошо и богоугодно". На вопрос собора: сам ли Полихроний писал эту хартию, он отвечал, что это писано его собственною рукой. Затем происходил самый акт воскрешения мертвеца. Собор, сановники и многочисленный народ собрались на площади, которая находилась пред одной народной банею; на богатых посеребренных носилках положен был мертвец. Полихроний возложил на труп свое исповедание веры, которое представлено было собору, и ждал воскресения умершего, но тщетно. Проходили часы, а мертвец оставался недвижим. Напрасно Полихроний стал нашептывать мертвецу, чудо не совершалось. Тогда Полихроний всенародно объявил: "Я не могу воскресить мертвого". Присутствовавший народ с негодованием кричал: "Анафема новому Симону (волхву), анафема обольстителю народа". Собор возвратился назад, во дворец, где происходили его прежние заседания. Полихроний был посрамлен. Лживость его уверений открылась воочию всех. Однако ж, упорный монах и теперь остался упорствующим в своем нечестии. Ибо когда собор спросил его после всего случившегося: "Пусть Полихроний скажет, исповедует ли он две естественные воли и два естественные действия во Христе", упорный отвечал: "Как говорится в хартии, которую я подал и положил на мертвеца, так я верю в одну волю и одно богомужное действие, а другого ничего не говорю". После этого собор изрекает свой суд над Полихронием, "соблазнителем и обольстителем народа и явным еретиком", он лишен был священного сана, которым был облечен.

Опровергши все доводы, какими еретики хотели подтвердить свое учение, разобрав тщательно все сочинения монофелитские, какие могли служить к поддержанию ереси, собор в следующем вероопределении провозгласил истину православия.

"Проповедуем согласно учению свв. отцов, что в Христе два естественные хотения или воли нераздельны, неизменно, неразлучно, неслитно и две естественные воли не противоположные, как говорили нечестивые еретики, да не будет, но человеческая Его воля уступает, не противоречит, не противоборствует, а подчиняется Его божественной и всемогущей воле. Утверждаем, что в одном и том же Господе нашем Иисусе Христе, истинном Боге нашем, два естественные действия нераздельно, неизменно, неразлучно, неслитно. Отсюда видно, что собор учение о двух волях во Христе излагает в тех же самых выражениях, в каких на 4 Вселен. соборе изложено было учение о двух естествах во Христе (Деян., т. IV, стр. 109). Мы признаем две естественные воли и действия (во Христе), согласно сочетавшиеся между собою для спасения рода человеческого" (Д. VI, 471-з). Это вероопределение собора торжественно было провозглашено и утверждено 16 сентября 681 года. Свое полное согласие с вероопределением отцы выразили в ответе на вопрос императора Константина, присутствовавшего на этом заседании собора: "Пусть св. и Вселенский собор скажет, по согласию ли всех епископов провозглашено определение?" Отцы воскликнули: "Все так веруем, все так думаем, все мы подписали по согласию, все веруем православно! Проповедовавшим, проповедующим и имеющимпроповедовать одну волю и одно действие в воплотившемся Христе Боге, анафема!"

Радость Церкви по случаю ниспровержения ереси слышится в восторженном послании, которым Восток извещал церковь римскую о событии торжества веры. Вот немногие слова из этого послания: "Где произведшие соблазн сокрушенной ереси? Сняты покровы с лиц, обличены подделки обольстителей. Волк (Макарий) снял с себя кожу и торжественно выступает нагим волком. Истина торжествует, ложь ниспровергнута. Сеятель плевельских догматов отлучен. Пшеница, христолюбивый народ, собрана в одну житницу Церкви Христовой. Свет православия взошел, тьма заблуждения скрылась из глаз. Кончилось время траура, печаль превратилась в веселие, скорбь – в радость. Посему и мы, сорадуясь церквам Божиим, принявшим благодать мира, взываем по-апостольски: "Радуйтеся, радуйтеся, и паки реку: радуйтеся".

 

История седьмого Вселенского собора

Пречистому образу Твоему поклоняемся, Благий, просяще прощения
прегрешений наших.

.......Итак, не поклоняться тому образу, который представляет нам дражайшего Спасителя нашего в том виде, как Он, будучи Богом беспредельным, из любви к нам, бедным грешникам, облекся плотию нашею и соделался навсегда, как один из нас? – Как не чествовать и не лобызать с благоговением тот образ, пред коим благоговеют архангелы и ангелы, коего трепещут духи злобы, в коем природа наша красуется всею славою Божества? Если мы дорожим изображениями людей, близких к нашему сердцу, или великих благодетелей человечества, любим часто смотреть на них, ставим их на самые почетные места, а иногда лобызаем их, – то как не хранить и не чтить образ Того, Кто пролил за нас на кресте кровь Свою, Кто освободил нас от греха и смерти вечной, возвратил нам рай и доставил царство небесное?

И как перестать почитать свв. иконы, когда употребление их утверждено примером Самого Иисуса Христа и Его апостолов? Когда важность и святость их запечатлены чудесами и знамениями, от них происходящими? Если бы поклонение иконам было противно духу веры и благочестия, то Спаситель не стал бы отпечатлевать лица Своего на убрусе и не посылал бы его к Авгарю, ибо мог ли Авгарь не облобызать сего образа и не поклониться ему? Равно, как мог Пославший не знать, что сделают с тем, что послано? Если бы изображения святых заключали в себе что-либо не святое, то евангелист Лука не подал бы первый примера изображать на иконе лицо Богоматери: ибо ему, водимому Духом Святым, нельзя было не предвидеть, что лик Богоматери, из-под его апостольской кисти, не замедлит сделаться предметом всеобщего благоговения, и что пример живописующего евангелиста не останется без подражателей в Церкви Христовой. Наконец, если бы иконопочитание было несообразно с свойством нового завета, то благодать Св. Духа не избирала бы икон в видимое орудие своих чудесных действий, совершая чрез них различные исцеления. Было, однако же, время, когда поклонение свв. иконам стоило крови и жизни поклоняющимся, когда не только поклоняться образу Спасителя, даже иметь его у себя вменялось за преступление самое тяжкое. И так поступаемо было не у язычников, не у магометан, не у евреев, а между христианами, в державе, издревле славившейся усердием к вере и уставам Церкви! И такое безумие продолжалось не год, не два, не три, а более ста лет!.. Когда представляешь теперь себе все это, то не знаешь, что думать и чем изъяснить ослепление столь ужасное? Ибо, что такое сделали свв. иконы, чтобы им быть предметом гонения столь лютого и продолжительного? Что некоторые из христиан, по простоте своей, простирали благоговение и усердие к ним до излишества, останавливаясь мыслию своею на изображении, вместо того, чтобы восходить чрез него к изображаемому? Но по этой же причине надобно было бы сокрушить все иконы и в великом храме природы; надлежало бы погасить на небе солнце, луну и все звезды, а на земле истребить источники и реки, горы и леса, самых животных; ибо все это бывало, и доселе служит для целых народов предметом не только суеверного почтения, но и обожания.

Много ли, впрочем, из самых простых христиан таких, которые какую бы то ни было икону принимали прямо за лицо, ею изображаемое, и думали, что древо и краски составляют самое Божество? Такого человека надобно долго искать, и, сыскав, при надлежащей беседе с ним, редко не окажется противного, то есть, что он не умеет только выразить своих понятий, как должно, а не то, чтобы не умел отличить иконы от лица, ею изображаемого. Что же касается до других людей, самых простых и не просвещенных, то их усердие и любовь к свв. иконам могут казаться некоторым простирающимися до излишества именно потому, что в этих судиях самих слишком мало усердия не только к свв. иконам, а и к свв. лицам, на них изображенным.

Но что приобрели иконоборческие общества, отвергнув необдуманно почитание свв. икон? Возвысились в понятиях о предметах веры? Напротив, видимо приблизились к опасности потерять веру в самые существенные догматы христианства и охладели в чувстве до того, что с равнодушием слушали и читали самых ожесточенных хулителей имени Христова. Где же мнимая выгода от неиконопочитания? Разве в том, что храмы начали походить своею внутренностью на места простых собраний, так что их всегда тотчас можно обратить на какое угодно употребление?.. И недальновидные, обнажив безрассудно Церковь свою, думали укрыться с нею наготою под сению заповеди Моисеевой: "Не сотвори себе кумира, ни всякаго подобия! да не поклонишися им, ни послужиши им!" (Исх. XX, 4, 5). Но богомудрый законодатель еврейский запрещает, очевидно, те кумиры и изваяния, которые были в употреблении у язычников и представляли собою их божества нечистые, но не запрещает священных изображений предметов святых. Доказательством последнего суть златые изображения херувимов, кои, по повелению Самого Бога, поставлены Моисеем в скинии свидания, и притом в святейшем месте – над ковчегом завета, куда именно обращались лицом все молящиеся.

Мы постараемся по возможности полнее изобразить историю иконоборческой ереси и борьбу с нею православной Церкви.

За употребление и чествование икон упрекали христиан враги христианской веры, иудеи и магометане: те и другие смешивали христианские иконы с идолами, и иконопочитание казалось им нарушением второй заповеди десятословия. Зараженный такими предрассудками, халиф Иецида в 724 году предписал истреблять христианские иконы по всему халифату. Повествуют, что халиф решился на это по совету одного иудея-изувера, который от имени Божия обещал ему за сей подвиг долголетие. Халиф поверил обещанию, последовал злому совету, и чрез 8 месяцев умер. Сын и преемник Иециды, халиф Валид, наказал обманщика позорною смертию и прекратил гонение на иконы.

К сожалению, между самими христианами нашлись люди, которые разделяли иудейское и магометанское мнение о святых иконах. В свое оправдание они указывали на то, что некоторые христиане действительно суеверно обращались с иконами и чествование их простирали до языческого обоготворения. Подобное суеверие заметил в своей епархии епископ марсельский (в Галлии) Серен и предписал повсюду разбивать иконы и выбрасывать из храмов. Это было в конце VI века. Но за неразумную ревность против икон строго обличал Серена римский папа, святой Григорий Двоеслов. Он писал к марсельскому епископу, что гораздо справедливее и полезнее было бы обратить ревность не на уничтожение икон, а на распространение между народом истинных понятий об употреблении их, и поставил на вид иконоборцу, что иконы служат средством для возбуждения благоговения к Богу и святым и к назиданию всех, особенно же людей простых, неграмотных, которые в иконных изображениях могут научиться тому, чего не могут прочесть в книгах.

Первым виновником иконоборства в греческой империи был император Лев Исавр. В 6 год своего царствования, он решился обращать иудеев, живших в греческой империи, к христианству, и монтанистов – к православию, и хотел достигнуть сего силою и принуждением. Но так как и те, и другие порицали православную Церковь за почитание икон и указывали на иконопочитание, как на одно из препятствий к принятию православной веры, то, для устранения такого препятствия, у императора родилось намерение уничтожить иконопочитание в своих владениях. Некоторые духовные лица, и между ними особенно Константин, епископ наколийский (во Фригии), еще более утвердили иконоборное намерение Льва: они внушали ему, что чествование икон не согласно с духом христианства. В первых действиях Льва, направленных против иконопочитания, заметна, впрочем, некоторая осторожность. Он спрашивал совета ученых богословов, находившихся в Константинополе, думая наперед обеспечить себя их согласием. И когда это средство оказалось безуспешным, потому что общее убеждение было в пользу иконопочитания, тогда император, оставаясь при своем намерении, по совещании с тайным придворным советом, в 726 году обнародовал первый указ, воспрещавший иконопочитание. Народ в Константинополе пришел в смущение. Противозаконным распоряжением было оскорблено живое чувство христианского благочестия. Лев поспешил объявить, что он вооружается не против икон вообще и даже не против всякого казавшегося ему суеверием чествования их посредством поклонов и коленопреклонений.

Всего же более нужным находил Лев склонить на свою сторону константинопольского патриарха Германа, искусного и ревностного защитника православного учения. В личном споре с патриархом император пытался опровергнуть его доводы в пользу иконопочитания, но скоро увидел, что имеет дело с противником более сильным и непреклонным, нежели какого он думал найти в 90-летнем старце. Император, в защиту своих мыслей, указывал на заповедь Моисея, которою воспрещалось поклонение идолам. Патриарх отвечал, что не только ветхий завет, но и сам Господь воспретил всякое идолослужение. Но никто из святых мужей, от времен апостольских доныне, не мыслил о святых иконах, как об идолах. Он указывает на то, что изображения в церкви являются со времен евангельских: жена кровоточивая, исцеленная Господом, поставила Его изображение; другое изображение Господа хранится в Едессе; известно также изображение Божией Матери, писанное святым евангелистом Лукою. Шесть соборов Вселенских не отвергли икон. В заключение патриарх присовокупил: "Если ты, государь, не оставишь своего намерения, я готов отдать собственную жизнь свою за икону Того, Который отдал жизнь Свою, чтобы восстановить в падшей человеческой природе образ Божий".

Между тем, единомысленные с императором епископы уже начали действовать против иконопочитания в своих епархиях. Но народ и большая часть духовных стояли ревностно за святые иконы. Открылись волнения, целые города, – по словам патриарха Германа, – приходили в смятение. К патриарху поступали жалобы на иконоборных епископов. Главный из них, Константин наколийский, был обвинен в иконоборстве своим митрополитом Иоанном синадским, и сам для оправдания своего прибыл в Константинополь. Зная, что спорить с патриархом трудно, Константин лицемерно уверял его, что никогда не имел намерения уничтожать иконы Христа и святых, и только восставал против боготворения икон. Патриарх удовлетворился таким объяснением, взял с него обещание избегать всего, что могло подать повод к соблазну народа и, отпуская его, вручил ему письмо к его митрополиту, Иоанну синадскому, которого извещал о православном образе мыслей епископа. Но Константин, возвратившись в епархию, не вручал письма своему митрополиту и не думал исполнять обещаний. До патриарха дошел также слух о неприязненных действиях против иконопочитания епископа клавдиопольского (в Пафлагонии, в Малой Азии) Фомы. Для вразумления его патриарх писал к нему пространное послание, где указывал в особенности на чудеса, бывающие от святых икон, и на то, что сами благочестивые императоры украшали ими свои палаты.

Указ императора возбудил против себя сильное негодование даже за пределами греческой империи, в отдаленной Сирии и Палестине, находившихся под владычеством халифов. В сие время жил в Дамаске, столице халифов оммейядских, глубокомысленный защитник церковного учения, святой Иоанн Дамаскин.

"Сознавая свое недостоинство, – так начал Иоанн одну из своих речей, – я должен бы, без сомнения, соблюдать молчание и только оплакивать грехи свои пред Богом, но, видя, что Церковь Божия волнуется жестокою бурею, думаю, что теперь не время молчать, ибо боюсь более Бога, нежели государя земного. Бог, говорят, сказал чрез Моисея: "Господу Богу твоему поклонишися; не сотвори себе кумира, ни всякого подобия" и пр., но сам Моисей изъясняет это во Второзаконии: "И глагола Господь к вам на горе; из среды огня глас словеса Его вы слышасте, и образа не видесте, токмо глас (IV, 12), да некогда воззрев на небо и видев солнце и луну, и звезды, и всю красоту небесную, прельстився поклонишися им и послужиши им" (XV, 17). Не видите ли, что цель этого есть та, чтобы люди не служили твари вместо Творца, и ничему, кроме Его единого, не воздавали служебного поклонения? Такой закон дан был иудеям потому, что они склонны были к идолопоклонству; но мы, удостоившись войти в соединение с Богом, преизобиловать богатством совершенного богопознания, и, по прошествии младенчества, достигнуть в мужа совершенна, мы получили способность рассуждения, по которой знаем, что может быть изображено и что не подлежит изображению. "Образа его, – говорит Моисей, – не видесте". Как же можно было им представлять в образе Того, Кто был невидим, Кто не имеет ни меры, ни величины, ни предела, ни вида? Как можно было изображать Безтелесного? Но теперь, когда Невидимый явился во плоти, когда Тот, Который есть образ Божий, приняв образ раба, облекся в истинное тело, жил между человеками, имея естество и вид человеческий, – я изображаю Его на иконе сообразно с видимым Его явлением; представляю для созерцания Того, Который восхотел быть видим; изображаю Его рождение от Девы, крещение во Иордане, преображение на Фаворе, различные обстоятельства Его страданий, Его крест, Его гроб, Его воскресение и вознесение на небо; изображаю все и словами и красками, в книгах и на иконах. Я поклоняюсь в этих изображениях не земному веществу, но Творцу оного, Который ради меня соделался плотию, благоволил жить во плоти, чтобы совершить во плоти мое спасение. Иисус Навин повелевает иудеям вынуть из среды Иордана 12 камней, представляя на эту такую причину: "Что бы вы – если когда-нибудь впоследствии дети ваши спросят, к чему эти камни тут? – могли им пересказать, как по мановению Божию, разделились воды Иордана, и ковчег завета, и весь народ перешел между ними".

"Как же нам теперь не начертать образа страданий, посредством коих совершилось спасение мира, и чудес Христовых, дабы, если сын меня спросит: "Что это?" я мог ему пересказать, что Бог вочеловечился, что посредством Его не только израильтяне перешли чрез Иордан, но и весь род человеческий приведен к первобытному блаженству и вознесен превыше всех царств, – к престолу Самого Отца! "И те грубо заблуждаются, – продолжает Дамаскин, – кои, допуская иконы Спасителя и Богоматери, не принимают икон святых; они враждуют не против икон, но против святых, против чествования их; не признают силы Божией, жившей и действовавшей в них. Возможно ли, чтобы святые, бывшие соучастниками страданий Христовых, не участвовали, как друзья Его на земле, и в Его прославлении? Бог не называет святых более рабами, но – чадами Своими, друзьями, сынами царствия, сонаследниками Христу. Посему мы должны поклоняться им потому, что Бог прославил их и сделал благодетелями для приходящих к ним с верою; должны поклоняться им не как богам, но как друзьям Божиим, имеющим дерзновение к Богу; должны поклоняться им потому, что Сам Царь чрез сие почитается; поклоняясь святым, должны воздвигать в честь их храмы и украшать оные иконами тех, кои сами были живыми храмами Божиими, были преисполнены Святого Духа".

Волнение умов в народе возрастало со дня на день. Люди благочестивые смотрели на исполнителей царского указа как на врагов Божиих и с ужасом наблюдали чрезвычайные явления природы, как то: землетрясения и тому подобное, видя в них явное приближение гнева Божия. Дух неудовольствия обнаружился даже в явных восстаниях. Жители цикладских островов открыто возмутились против императора, и в лице некоего Косьмы назначили ему преемника. Но Льву удалось греческим огнем истребить вооруженный флот их, подступивший к самому Константинополю, и так как император смотрел на эту победу как на доказательство того, что сам Бог споспешествует его предприятиям против иконопочитателей, то он утвердился еще более в своем намерении истребить иконопочитание. Доселе он старался действовать против иконопочитания силою убеждения; теперь, раздраженный твердостию ревностных защитников икон, прибег к насильственным мерам против икон и их почитателей. В этом именно духе в 730 году издан был второй указ, которым предписывалось, чтобы ни в одном храме не было икон, и чтобы все они были удаляемы от взоров народа и даже истребляемы. Противникам указа угрожали изгнание, отнятие имущества, искажение членов, огнь и меч.

Так как один из главных и более сильных по своему влиянию на общественное мнение противников указа был патриарх Герман, то против него особенно обратилась вражда императора. До сих пор Герман был только в немилости; теперь его нашли недостойным занимать патриарший престол. Позванный в тайный придворный совет для подписания указа, святитель решительно объявил, что без Вселенского собора он не может допустить никакого нововведения в вере. Германа объявили низложенным, и некто Анастасий, бывший ученик и секретарь его, купил себе право на место учителя услужливою готовностию приложить свою руку к иконоборческому указу.

С насильственными действиями против иконопочитателей соединяемо было поругание самых икон. Естественно прежде всего должны были подвергнуться этой участи иконы, пользовавшиеся преимущественным уважением в народе и считавшиеся чудотворными. К числу таковых принадлежала икона Спасителя, находившаяся на медных воротах одного из императорских дворцов (известная под именем Христа Споручника). Солдат из дворцовой стражи, получивший приказание снять эту икону, среди дня поставил лестницу, и влезши, начал снимать со стены икону. Собравшийся при этом народ и благочестивые женщины просили исполнителя богопротивной воли императора отдать икону им. Солдат не только не исполнил просьбы, но еще нанес оскорбление лику Спасителя ударом. Тогда несколько ревностных чтителей святыни выступили вперед, опрокинули лестницу, по которой солдат стал было спускаться вниз с тем, что считал своею добычею. Он был убит на месте вместе с несколькими солдатами. Разъяренная толпа с криком устремилась по улицам, угрожая подобною участию всем иконоборцам, осадила патриарший дом, но патриарх убежал к императору, который должен был выслать отряд войска для разгнания народа, и дело не обошлось без кровопролития.

На место иконы Спасителя император приказал поставить крест со следующею надписью: "Так как император Лев с сыном своим новым Константином не мог стерпеть, чтобы Христос в виде немого и бездушного образа изображен был красками на веществе земном, то он воздвизает здесь славное знамение креста, украшение жилищ верных царей".

Волнение, вспыхнувшее в Константинополе по случаю нового императорского указа, отозвалось в провинциях. Вся империя возмущаема была несогласием между православными иконопочитателями и иконоборцами. За пределами же греческой империи, куда не досягала власть греческих императоров, в Сирии и Палестине, во всех церквах изрекаемо было проклятие против нечестивых иконоборцев и всякое церковное общение с ними прекращено. Святой Иоанн Дамаскин, по просьбе друзей своих, написал еще две речи в защиту святых икон, и отправил их к клиру и народу константинопольскому.

Красноречивые слова его списывались, читались и ободряюще действовали на православных.

К числу церквей, где не боялись власти византийского императора, относилась и церковь римская. Когда в Рим пришел еще первый указ против икон, папа Григорий II прямо объявил себя против него. Император хотел избавиться от папы посредством умерщвления. Но Григорий был безопасен под защитою приверженных к нему римлян, и даже лонгобардов, ибо последние, как православные, вооружились против врагов папы и загородили дорогу ополчению, шедшему для наказания папы. Второй иконоборческий указ возбудил еще большее недовольство в папе и имел следствием полный разрыв с империею. Григорий восстал против Льва, как против еретика, и своими посланиями везде предостерегал христиан от его нечестия. С голоса папы, и еще более по собственному увлечению, вся римская Италия и даже Венеция объявили себя независимыми от власти императора-еретика. Императорские чиновники отовсюду были удалены, и на место их поставлены новые, призванные к тому непосредственным народным избранием. Впрочем, сам папа, опасаясь подчинения лонгобардам, которые сначала защищали общее с папою дело, а потом из любви к завоеваниям угрожали самому Риму, не прочь был от примирения с императором, под тем условием, чтобы он возвратился к истинному учению. С этою целию Григорий возобновил сношения с императором, отправив к нему два послания, в которых старался привести его к сознанию своего заблуждения. Увещания папы переходили в горькие укоризны, наставления принимали вид сурового обличения и соединялись с угрозами; он объявлял, что за него вступятся западные народы, вместе с христианством принявшие церковное подчинение папе. Император в своей ответной грамоте не показывал ни малейшей наклонности оставить свое заблуждение и давал своему лицу первосвященнический характер. Таким образом, эта переписка не привела к желанной цели. Григорий II умер в 731 году. Преемник его Григорий III, следуя примеру своего предшественника, начал с того, что отправил к императору увещательное послание, чтобы он отказался от своего нечестия. Но отправленный с сим посланием, прежде чем успел достигнуть места назначения, был задержан в Сицилии и сослан на целый год в заточение. Оскорбленный папа созвал в Риме в 733 году собор, на котором все иконоборцы объявлены отлученными от Церкви. Лев не испугался соборного приговора. Для наказания непокорных он отправил сильный флот, который, впрочем, большею частью погиб в волнах Адриатического моря, разбитый бурею.

Сын Льва, Константин V Копроним, вместе с престолом наследовал от отца и ненависть его к иконам. Недовольством православных против нового императора воспользовался шурин его Артавазд. В отсутствие Копронима, занятого войною против магометан в Сирии, Артавазд провозгласил себя императором. Константинополь принял его сторону, даже сам патриарх Анастасий, прежде державшийся иконоборческой стороны, объявил себя за иконы, и, держа в руке крест, всенародно утверждал с клятвою, что Копроним, в разговорах с ним, называл Иисуса Христа простым человеком. Артавазд начал было восстановлять иконопочитание, но недолго пользовался властью. Константин скоро, в 743 году, победил и велел ослепить его вместе с двумя сыновьями. Утвердившись на престоле, Константин решился, во что бы то ни стало, истребить иконопочитание, тем более, что в почитателях икон страшился политической, ему неприязненной партии, но минувшие опасности заставили его быть осторожным. Он оставил патриарха Анастасия на его месте, подвергнув его только постыдному наказанию; а для того, чтобы вернее достигнуть своих иконоборческих целей и придать своим действиям против икон вид законности, после совещания с единомысленными себе придворными, признал нужным созвать собор под именем 7 Вселенского, на котором предполагалось законом церковным оправдать насильственные меры против иконопочитания. Этот собор действительно был созван в 754 году в Константинополе, по смерти патриарха Анастасия.

Собор, созванный Копронимом, состоял из 338 епископов, большею частию единомысленных с императором. Так как из патриархов ни один не участвовал в сем соборе, ни лично ни чрез поверенных, то председателем был назначен Феодосий, епископ ефесский, усердный защитник иконоборства. Иконопочитание на этом лжесоборе объявлено было делом диавола, почитатели и делатели икон Христа провозглашены покровительствующими ересям Ария, Нестория и Евтихия, и только евхаристия признана истинным образом Христа; иконы Богоматери и святых отринуты, как нечто языческое. На этом основании постановлено: все иконы исключить из церковного и домашнего употребления и никому не сметь заниматься живописью, как искусством безбожным.

По окончании заседаний лжесобора император приступил к исполнению его постановлений. Он торжественно представил народу новопоставленного патриарха Константина, бывшего епископом силейским во Фригии, заслужившего благоволение государя за единомыслие с ним, и заставил его вслух всех произнести проклятие против иконопочитателей. Вслед за сим император начал повсюду распространять насильственные меры, чтобы вынудить покорность соборным определениям. Повсюду из церквей выносимы были иконы; предаваемы были огню книги, украшенные изображениями священных предметов; священные изображения на стенах храмов были закрашиваемы и заменяемы изображениями плодов, животных, охотничьих сцен и тому под. Наместники в провинциях и прочие чиновники один пред другим ревновали заслужить благосклонность государя исполнением нечестивой его воли. Одной участи с иконами подвергались и святые мощи, как предмет народного благоговения. Копроним приказал выбросить в море тело св. Евфимии, которое почивало в каменной раке и источало миро. Но православные утешены были известием, что гроб и мощи благополучно и невредимо пристали к земле у Лемноса. Наконец, Копроним, прикрываясь личиною ревности против суеверия, преследовал всякое внешнее выражение благочестивого чувства. Есть известие, что он наказывал, как врагов своих и любителей мрака, тех, которые в скорбях взывали к Богоматери: "Матерь Божия! Помоги нам", – которые любили посещать всенощные церковные бдения, и вообще часто присутствовали при богослужении.

Наказания, каким подвергаемы были православные почитатели икон, отличались варварскою жестокостью. У иных вырывались глаза, иным отсекали руки, носы и другие части тела, иным разбивали головы на досках святых икон; весьма многие умерщвлены мечом и скончались от других орудий смерти. Ненависть Копронима обратилась преимущественно на монахов, как людей, которые пользовались большим влиянием на народ по своей святости, и особенно твердых в иконопочитании. Копроним называл монахов поборниками идолослужения, тунеядцами, любителями мрака, и готов был совершенно стереть с лица земли иночество.

Между исповедниками из монахов, пострадавшими за иконопочитание, преимущественно замечательны святой Андрей Критский и св. Стефан Новый. Св. Андрей отшельник, всеми уважаемый, имел дерзновение в лицо укорить императора иконоборца в нечестии и назвал его новым Юлианом и новым Валентом. Этот поступок сочтен был за оскорбление величества. Исповедник предан был различным истязаниям, среди которых и скончался. Это происходило в 761 году. Подобная участь была и св. Стефана нового и младшего.

Сын молитв родительских, св. Стефан еще от чрева матери был посвящен на служение Господу. Не имея детей мужеского пола, родители его многократно изливали пред Богом сердце свое в слезных молитвах, прося даровать им сына. Однажды мать его, стоя во Влахернской церкви на молитве, возвела очи свои к иконе Пречистой Богородицы и, обратившись к Ней, как к живой, со слезами молила Ее даровать ей сына, обещая принесть его в дар единородному Сыну Божию, воплощенному от Нея. Во время этой пламенной молитвы нашла на нее как бы дремота, и в этой дремоте она увидела Пречистую Богородицу, окруженную неизреченным светом, Которая сказала ей: "Иди с миром, будет по твоему прошению". Пробудившись, она не увидела ничего, – только неизреченная радость, наполнившая ее сердце, давала разуметь ей, что это было не сонное мечтание. С полною верою в обетование она возвратилась в дом свой. Молитва ее была услышана: спустя немного, она зачала во чреве. Св. патриарх Герман, в день избрания своего на патриаршество, благословил отрока еще в утробе матери и преднарек будущее его имя; а по рождении его сам крестил новорожденного. В день очищения мать принесла его во Влахернскую церковь и, воздавши благодарение Господу и Пречистой Его Матери за дарование ей сына, тут же подтвердила прежний свой обет – посвятить его на служение Богу и поручила его попечению Богоматери, моля Ее быть для него и материю, и питательницею, и покровительницею, и промыслительницею.

Когда отрок начал возрастать, родители его, имея в виду обет, данный за него, позаботились прежде всего научить его грамоте. При содействии благодати Божией отрок скоро научился ей, и еще в юных летах начал проявлять ревность к благочестию, являя особенное усердие к чтению священных книг.

Когда блаженному отроку исполнилось шестнадцать лет, и император Лев Исавр воздвиг жестокое гонение на почитателей свв. икон, родители св. Стефана решились оставить свое отечество, чтобы сохранить непорочным свое благочестие; но предварительно хотели устроить судьбу сына, отдавши его куда-либо в монастырь, на служение Богу, по обещанию своему. Между монастырями константинопольскими не легко было тогда найти удобное место; потому что одни из них сами склонялись на сторону иконоборцев, другие терпели от них озлобления и гонения, и потому выбор их пал на Авксентиеву гору, в Вифинии, – место уединенное и безмятежное, где подвизались, вслед за первоначальником преподобным Авксентием, уже многие из подражателей жития его. В то время подвизался там преподобный Иоанн, которому и вручен был родителями блаженный Стефан для научения его иноческой жизни. Прозорливый старец с первого взгляда на отрока предусмотрел благодать Божию в нем и, принявши его с ласкою, постриг в иноческий чин. Первоначальное иноческое житие его проходило под руководством этого старца. Главною заботою всех опытных в духовной жизни старцев всегда было то, чтобы отдаваемые на их попечение новоначальные не были в праздности и не следовали ни в чем своей воле. Старцы всегда заботились довести учеников своих до такого состояния, чтобы послушание их во всем было безропотное, даже без размышления, нужно ли то или другое, и для чего то и другое, повиновение тщательное, делание терпеливое. Таково было и первоначальное воспитание святого Стефана. Вода была очень далеко от той пещеры, в которой подвизался преподобный Иоанн; блаженный Стефан каждый день должен был ходить за нею и с большим трудом вносить ее на гору, на которой находилась пещера старца. Это было первым искусом для него в иноческой жизни. Без ропота и без скорби выполнял он все повеления старца-наставника, и тем приобрел, вместе с повиновением, полную преданность и нелицемерную любовь к нему. Затем старец, видя его благое начало и радуясь о нем в душе, сделал его как бы сотрудником своим во всех своих подвигах: в пощении, непрестанной молитве, смирении, непорочности сердца, пустынном нестяжании и прочих добродетелях.

Незадолго до отшествия старца из этой жизни Господь благоволил открыть ему будущую судьбу духовного его сына, именно, что место подвигов его прославится при нем и значительно умножится число братии, но потом будет разорено иконоборцами и придет в запустение. Тридцать с небольшим лет было преподобному Стефану, когда преставился его руководитель. Он остался один в пещере. Первая половина предсказания старца скоро стала приходить в исполнение: слыша о добродетельной жизни святого, начали приходить к нему со всех сторон братия, прося его позволить им жить с ним; мало-помалу составился при пещере целый монастырь. Спустя немного, начала исполняться и вторая половина предсказания старца, его наставника. Константин Копроним, узнав, что все почитают прп. Стефана человеком святым, и что он ревнует о почитании свв. икон, захотел склонить его на свою сторону, надеясь чрез него привлечь к себе и других, не покорявшихся ему. С этою целию он послал к нему ближайшего из своих сановников, Каллиста, с разными овощами, которые употреблял святой и братия его монастыря, и с повелением от имени царя, чтобы он подписал определение собора, отвергшего почитание свв. икон. "Не подпишу собора вашего, исполненного лжи и празднословия, никогда не назову горькое сладким и тьму – светом", – ответствовал св. ревнитель православия в заключение всех увещаний, которыми думал склонить его на свою сторону хитрый царедворец. "Что же касается до угроз царских за неповиновение, то я готов сейчас же умереть за свв. иконы. Даров от царя я не принимаю, потому что не имею в них нужды, да и не хочу, – скажу словами писания, – чтобы елей грешнаго намощал главу мою" (Псал. 140, 6). Ответ этот с точностью передан был царю и привел его в такой гнев, что он тотчас же дал повеление схватить преподобного и заключить его до времени в темницу. Повеление немедленно было исполнено; но еще не пришло время пострадать святому за свое православие: на седьмой день он снова был выпущен из темницы и возвращен на свое место. Война со скифами заставила царя обратить внимание на другое дело, и он почел неблагоразумным преследовать в такое время отшельника, которого большая часть народа уважала и почитала, как святого.

Опасаясь прямо мучить святого за почитание свв. икон, чтобы не произвесть волнения в народе, решились придумать предварительно какой-нибудь другой предлог для этого. С этою целью подкуплен был один из учеников преподобного, чтобы он, как знающий жизнь его, придумал на него какие-либо клеветы, сколько-нибудь правдоподобные. Очевидно, не трудно было найти обвинения, когда сами судьи нарочито искали их и готовы были принять всякую клевету за истину. Первою из них было то, что Стефан не почитает царя, хулит его как еретика, и научает приходящих к нему восстать против него. Но это обвинение казалось малым в глазах самих клеветников: заботились придумать что-либо, прямо относящееся к его жизни. Одна из богатых гражданок, по имени Анна, овдовевши, захотела поступить в монастырь и не раз приходила к преподобному Стефану за советом. По его совету она продала все имущество свое и, раздавши его нищим, была пострижена им в монашество и поселилась в монастыре Трихинария, где уже подвизались мать и сестра преподобного. На этом-то происшествии хотели основать клевету на святого. Подкуплена была одна из рабынь блаженной Анны, чтобы она засвидетельствовала, что святой Стефан имел беззаконное общение с ее госпожою. Составленная таким образом клевета на преподобного, вместе со свидетельством рабыни, послана была к царю, который находился в то время в странах скифских. Обрадовался Копроним, прочитавши это обвинение, и немедленно приказал своему наместнику в Константинополе схватить Анну и прислать ее к нему. Когда она была прислана к нему, царь, надеясь услышать от нее самой подтверждение клеветы на преподобного, сам стал допрашивать ее, каким образом Стефан прельстил ее оставить все имение свое, отказаться от своего благородства и вступить в монастырь, чтобы жить с нею беззаконно; но удивился, услышавши от нее не такой ответ, какого желал. "Вот я вся пред тобою, – ответствовала ему преподобная; – ты властен замучить тело мое, чем и как тебе будет угодно: но доколе дух мой будет во мне, ты не услышишь от меня ничего больше, кроме того, что Стефан муж святой и праведный; он виновник и моего спасения". Царь приказал заключить ее под стражу. Но ни заключение темничное, ни обольщение и угрозы, ни суд пред всем народом, на который она, в поругание, приведена была нагая, ни истязания на суде, после которых она осталась едва жива, не принудили мужественную подвижницу подтвердить клевету на св. мужа. Царь приказал заключить ее в одном пустом монастыре, где она скоро преставилась. Клевета на св. мужа осталась таким образом без действия.

Нужно было придумать новые средства уловить преподобного и осудить его как преступника. Призвавши одного юношу из своих приближенных, Копроним велел ему идти в монастырь преподобного и просить себе пострижения, а потом, как только будет пострижен, опять убежать оттуда. Ночью явился юноша близ монастыря и со слезами умолял принять его, представляя, что он заблудился в пустыни и вовсе не знает здесь дороги. Его впустили в монастырь. Представляясь благочестивым, он припал к ногам св. Стефана, испрашивая его благословения. Преподобный спросил его: кто он и откуда. Он не скрыл, что служил при дворе царском, но говорил, что ушел оттуда, уразумевши, что царь заблудил от истинной веры, и все последующие ему впадают в погибель, и просил постричь его в монашество. Не скоро согласился на это св. Стефан, опасаясь, как бы не было монастырю какой-либо напасти от царя; наконец, упрошенный притворными молениями юноши, облек его в одежду новоначальных иноков, повелел готовиться к принятию совершенного иноческого образа и чрез три дня постриг его. Новопостриженный тотчас же убежал опять к царю. Это самовольное пострижение в монашество любимого слуги царского вменено было в преступление преподобному. Суд по этому делу производился всенародно: преподобный признан был виновным и посланы были воины разорить монастырь его; его самого, после разных озлоблений и поруганий, заковали в цепи и отослали в заточение под стражею в монастырь Филиппиков, недалеко от Константинополя.

Но Копрониму не столько хотелось осудить преподобного, сколько преклонить его на свою сторону. Посоветовавшись с патриархом, он послал к нему некоторых из епископов, которые больше других защищали ересь на соборе, бывшем против почитания свв. икон, с тем, чтобы они обратили его к своему злочестию. Преподобный выведен был к ним из своего заключения, окованный железными узами, столько тяжелыми, что он не мог держаться на ногах сам собою, а стоял, поддерживаемый двумя мужами. Разговор с ним начал Феодосий, епископ ефесский. "Как ты, – спросил он, – почитаешь нас еретиками, поставляя сам себя выше царей, патриархов и епископов и выше всех прочих христиан? Ужели все заблудились и погибают? Не правильнее ли думать, что ты один заблуждаешься, и своим заблуждением смущаешь Церковь?" Твердо отвечал преподобный на сей хитрый вопрос: "Послушайте, что говорит божественное писание о пророке Илии, как отвечал он Ахаву, царю израильскому: не развращаю аз, – сказал он, – израиля, но ты и дом отца твоего. И теперь можно сказать то же: не я смущаю Церковь, но те, которые, оставивши предания древних отцов, вносят в Церковь новые догматы". Указавши вслед за сим на свидетельство Василия Великого о необходимости почитать предания свв. отцов и не принимать нововведений, противных их узаконениям, и приложивши это к почитанию свв. икон, он прибавил: "Поэтому не безвременно пришло мне на память пророческое изречение: князи людстии собрашася вкупе со лжепастырями и наемниками на Христа и честную Его икону". Тогда Константин, епископ никомидийский, ударил его в лицо; он упал, а один из оруженосцев стал попирать его ногами. Каллист, сановник царский, прекратил такое бесчинство, и снова началось прение о почитании свв. икон. Преподобный просил прочитать ему определения собора Копронимова против почитания их, чтобы узнать, на каких основаниях они отвергают это почитание. Константин, епископ никомидийский, взялся читать: но лишь только прочел он надписание книги – "предание святого Вселенского седьмого собора", преподобный остановил его и сказал: "Здесь каждое слово ложь. Как можете вы называть собор свой святым, когда вы заповедали никого из святых, ни апостолов, ни пророков, ни мучеников, не называть святыми? Как собор ваш может быть вселенским, когда на нем не было ни патриархов, ни посланных от них? Покажите мне послание хотя бы одного из них, который согласился бы с вашим собором... Как может быть собор ваш седьмым, когда он отвергает первые шесть соборов? Если он действительно седьмой, то ему необходимо последовать шестому, пятому и прочим, бывшим прежде него, ибо без первого, второго, третьего и т. д. как может быть седьмой? Итак, собор ваш не седьмой, а скорее первый, потому что он первый отверг предания прежних шести соборов". – "Мы не отвергаем прежних соборов и преданий их", – возразили ему епископы. Святой Стефан отвечал: "Первые шесть Вселенских соборов происходили в церквах, украшенных иконным благолепием: первый в Никее, в обширнейшей церкви того города, второй – в Константинополе, в церкви святой Ирины, и т. д. Все эти церкви украшены были святыми иконами, и ни один собор не отверг их, а ваш отвергает; итак, какой же он седьмой?" Не зная, что отвечать, они приказали опять отвести его в темницу.

Узнав о неуспехе посольства и посрамлении посланных и не надеясь склонить св. Стефана на свою сторону, Копроним приказал отправить его в Геллеспонт, в заточение, на один из пустынных островов. На новом месте своего заточения преподобный нашел одну пещеру и в ней церковь, и, поставив близ пещеры келию, поселился здесь, служа с усердием Господу и питаясь кореньями зелий. Мало-помалу сюда собрались к нему прежние ученики его, которые были разогнаны с Авксентиевой горы, и составили опять монастырь. Когда исполнилось преподобному сорок девять лет, он поставил столп и, устроивши на нем тесную келию, затворился в ней. В это время Господь благоволил прославить святого угодника даром чудотворений, так что слава о нем стала распространяться повсюду. Скоро молва о чудесах его дошла до самого Копронима и возбудила в нем еще больший гнев и ярость против святого, потому что, подавая различные исцеления недугующим, преподобный вместе с тем учил народ почитать свв. иконы и поклоняться им. Копроним решился умертвить его и приказал привесть его из заточения. Его оковали цепями, привели и посадили в темницу.

Но прежде решительного приговора на святого Копроним захотел лично видеть его и говорить с ним, и приказал привести его к себе. На пути из темницы к царю преподобный выпросил монету с царским изображением и тайно вложил ее в клобук. Царь со гневом и яростию встретил его, но кроткий и вместе мужественный ответ святого смягчил ярость царя. После укоризны святому за то, что он почитает его еретиком, он перешел к прению о почитании святых икон. После долгих прений святой Стефан, как искусный ратоборец, желая победить врага его же оружием, вынувши спрятанную монету и показавши ее царю, спросил словами Господа: "Чий образ сей и написание?" – "Очевидно, царский", – отвечал Копроним. "Что было бы, – спросил св. Стефан, – если бы кто царский образ бросил на землю и с бесчестием попрал его ногами?" – "Без сомнения, – отвечали предстоящие, – он подвергся бы тяжкой ответственности, как обесчестивший царский образ". – "Какая слепота и безумие, – воскликнул тогда святой Стефан, тяжко вздохнувши. – Если такой ответственности, по вашему суду, подлежит уничтоживший образ земного царя, смертного и тленного, то какой казни подлежите вы, поправшие и уничтожившие иконы Сына Божия и Пречистой Его Матери?" – Сказав сие, он плюнул на монету и, бросивши ее на землю, начал попирать ее ногами. Копроним выразумел обличение преподобного и притворился равнодушным; запретил и приближенным своим, которые с яростию устремились было на преподобного, как оскорбителя царя, бить его. Он повелел только связать его и заключить в народную темницу. Там уже содержались триста сорок два инока, заключенные прежде за почитание святых икон; из них одним были отрезаны носы, другим – уши, третьим выколоты глаза, иным отсечены были руки, в особенности тем, которые писали в защиту святых икон; у иных были свежие раны на теле, у других лица обмазаны смолою и опалены. Преподобный Стефан ублажал терпение и подвиги их, и сам начал приготовляться к мужественному страданию за честь святых икон.

Целый год пробыл преподобный Стефан в этой темнице. За сорок дней до смерти Господь благоволил открыть верному рабу своему время и образ его кончины, и в течение сих дней преподобный уже окончательно приготовлялся к исшествию из сего мира. За день до смерти он объявил о том всем преподобным отцам, бывшим с ним в темнице. Накануне смерти его Копроним совершал пиршество. На празднике некоторые напомнили ему о св. Стефане, жалуясь на него за то, что он обратил темницу в монастырь, и доселе не престает учить всех приходящих к нему почитать свв. иконы. Разгневанный царь тотчас послал вывести святого за город и отрубить ему голову. Когда уже вели святого на казнь, царь переменил свое решение, считая малым для него наказанием – посечение мечом, и приказал опять возвратить его в темницу.

На утро последовала страдальческая кончина св. Стефана, как открыто было ему это за сорок дней. Вечером накануне, во время пира, царь опять вспомнил о нем, и повелел двум юношам, находившимся при царском дворе, идти в темницу и бить его дотоле, пока он лишится жизни. Юноши, пришедши в темницу, увидели лицо его, как лицо ангела, и, устыдившись его святости, припали к ногам его, испрашивая благословения и молитв у него; потом, возвратившись к царю, сказали, что исполнили повеленное им, били старца без милости и оставили его едва живым. Царь утешился этим известием, но на утро ему донесено было, что его обманули посланные им юноши. Крайне раздраженный, он стал жаловаться пред всеми на то, что его не почитают, и никто не слушает его приказаний. Когда служители его узнали, на что так гневается он, тотчас же устремились все к темнице и, извлекши оттуда преподобного Стефана, повергли на землю и, попирая ногами, влекли его на народную площадь. Пред церковию святого великомученика Феодора святой Стефан поднялся, сколько было можно, и поклонился. Это привело еще в большую ярость неистовых служителей Копронима. Один из них, схвативши большой отрубок дерева, ударил им в голову святого и разбил ее; преподобный тотчас же предал дух свой в руце Божии. Но неистовство мучителей не удовлетворилось и этим: они влачили и мертвое тело его по улицам, побивая его камнями, так что различные члены тела его отторгались на пути, где палец, где вся рука, где внутренности. Поругавшись над мертвым телом святого, бросили его, наконец, в глубокую яму, куда обыкновенно бросали трупы не христиан, убиваемых на войне.

Император Константин V скончался в 775 году. Престол занял сын его, болезненный Лев IV Хазар. Этот последний женат был на афинянке Ирине, женщине энергичной, с православными убеждениями. Лев IV не способен был продолжать дело отца в том же духе и с такою же беспощадною настойчивостью. Это скоро отозвалось на общественном настроении. Гонения прекратились. Многие изгнанники возвратились в столицу. Даже на кафедру патриаршую избран был и поставлен инок Павел, хотя с него и взята была подписка, что он не будет почитать и поклоняться иконам. Возведение на кафедру человека, в душе сочувствующего православным и до самого возведения оставшегося в иноческом чине, было знамением времени. Всем было ясно, что ересь иконоборцев не пустила корней. Как иноземная, заклеймена была особым наименованием, – иудейством, манихейством и сарациномудрствованием. От нее отвращались все, которым дороги были интересы Церкви, и которые ни за что не соглашались пожертвовать ими для интересов государства. Благодаря перевесу материальной силы на своей стороне, иконоборцы временно могли торжествовать. Но праздновать победу было слишком рано. Гонимые борцы за православие окружались ореолом мученичества за религиозную истину, а вместе и венцом страдальцев и исповедников за национальные греческие интересы. Вырвать с корнем эти убеждения православных иконоборцам не удалось. И лишь только явилась малейшая возможность действия, как почитатели икон заявляют о себе внушительно. Это не остается незамеченным и со стороны защитников ереси. Они делают представление императору. Слабый и болезненный Лев не без колебания и страхов за себя предпринимает меры против усиления иконопочитателей. Далеко не секретом было, что супруга Льва Ирина разделяет убеждения последних. Чего же ожидать более? Император решил подвергнуть взысканию супругу. Ирина изгнана была из дворца. Но разве это могло угрожать чем-либо почитателям икон, когда на патриаршем престоле был тайный иконопочитатель, да и среди придворных чиновников много таковых же? В раздумьи император опускает руки. Да к чему оказывать жестокости и насилия, когда пример отца красноречивее всяких доводов свидетельствовал о бесполезности и безрезультатности их. А тут поневоле приходилось выказывать мало сочувствия иконоборчеству, когда болезненность угрожала смертью.

Тридцать лет было императору Льву, когда он скончался (780 г.). Изгнанная Ирина с торжеством вступила в столицу. Еще при смерти отца коронован был на императорский престол малолетний сын его Константин. Мать назначена была теперь соправительницею. Ясно, что все дела правления всецело будут зависеть от нее. Друзья иконоборчества призадумались. Почитатели икон готовы были торжествовать начало лучших дней. Надежда не обманула.

Новое правительство во главе с императрицею Ириною несочувственно относится к церковным распоряжениям предшественников на престоле. Крутого поворота с первых шагов не наблюдается. Патриарх, подписавшийся и под вероопределением иконоборческого собора 754 года, остается на месте. Чиновники, сановники и военные начальники оставляются в своих должностях независимо от их убеждений и взглядов. Но теперь нет и речи о религиозных стеснениях. Императрица поклоняется честным иконам. Свободно исповедывать веру православную могут теперь и все желающие. Но никто не мог пожаловаться, что преследуются убеждения иконоборцев. Верхом неблагоразумия было бы теперь поднять гонение на еретиков. Это, однако, не обозначало равнодушия государыни. Всем было известно, что она набожна, искренна и усердна к церкви. Этого и довольно было для православных. Но это-то и огорчало еретиков. Последние держались единственно волею императоров. Теперь эта сила, оплот ереси, выпадала из рук реформаторов. Дело рук последних казалось близким к падению. Исподволь приготовляется и торжество православия. Ходят слухи, что императрица подумывает о созвании Вселенского собора. Слухи эти, по-видимому, имеют основание. Государыня часто ведет беседы с представителями православной партии. Иконоборцы волнуются. "Был уже собор во дни царя Константина V, – говорят они, – зачем и для чего еще новый собор?" – "Не Вселенский то был собор, – отвечают им. – Как можно назвать его Вселенским, когда на нем не присутствовали ни восточные, ни западный патриархи".

В 784 году патриарх Павел неожиданно оставил кафедру, удалился в монастырь и облекся в иноческое одеяние, показывая тем, что он желает остаток дней своих окончить в обители. "Когда мы, – пишет императрица Ирина отцам седьмого собора, – спросили его: зачем ты это сделал? Он ответил: затем, что если я останусь до смерти на епископии этого богохранимого и царствующего города, то подпаду под анафему всей вселенской Церкви, а такая анафема отводит во тьму кромешную, приготовленную для диавола и ангелов его; так как говорят, что здесь был собор, отринувший иконы, которые вселенскою Церковью защищаются, приветствуются и приемлются для напоминания о первообразах. Это смущает мою душу и наводит меня на мысль: как избегну я суда Божия, находясь в сношениях с такими людьми и будучи сопричтен к ним". Патриарх указывает на то, что он трижды подписывал рукою и чернилами свое согласие на еретичество. Он раскаивается в этом. Но гораздо более его смущает и тревожит отчужденность и обособленность константинопольской церкви от прочих православных церквей. "Нас, как чуждых овец, отгоняют". Поэтому-то патриарх не хочет быть пастырем еретического стада. Он предпочитает быть во гробе, чем подпасть под анафему четырех апостольских престолов. Но патриарх возлагает заботу о приведении в порядок церковных дел на императрицу с сыном ее. "Вам, – говорит патриарх, – Бог даровал скипетр власти, чтобы вы имели попечение о христианском стаде, пребывающем под солнцем. Не презрите скорби матери вашей Церкви, но потщитеся облечь ее в древнюю ее красоту. Не допустите, чтобы мерзкая эта ересь и ныне производила опустошение винограда царства вашего и ниву веры, подобно свинье, вышедшей из рощи, и оскверняла бы путь злочестивым мудрованием. Есть у вас искуснейший делатель, который может возделать гроздь истинного исповедания и, выжавши его в точиле единой Церкви, наполнить сосуд мудростию и уготовить вернейшему народу питие полного православия". – "О ком это говоришь ты?" – сказали ему самодержцы. "Слово мое разумеет Тарасия, первого секретаря боголепного вашего царства. Я знаю, что он способен благовременно возвратить Церкви красоту, поразить жезлом разума дикую болтовню еретиков, а учительским и пастырским посохом собрать и упасти под смоковницей и оградой истины богоспасаемое стадо". Императрица пыталась еще раз уговорить Павла возвратиться на кафедру. С этою целью она посылала к нему сановников. Но им патриарх говорил: "Если не будет созван Вселенский собор и не будет искоренено господствующее заблуждение, то не надейтесь получить спасение". Когда патриарху на это заметили: "Зачем же ты при посвящении дал письменное клятвенное обещание, что никогда не будешь почитать св. икон?" – он ответил: "Это-то и есть истинная причина моих слез, это-то и побудило меня наложить на себя покаяние и молить Бога о прощении". Патриарх остался непреклонным. Вскоре, впрочем, он и скончался в своей монастырской келии. Это было осенью 784 года.

Патриаршая кафедра осталась свободною. Чтобы не оставлять Церковь на долгое время вдовствующею, приступили к избранию патриарха. Указание покойного предшественника всем было известно. Все знали царского сановника Тарасия. Никого не смущало то, что он был доселе в мирском звании. В Византии возведение мирян в сан епископский было не большою редкостью. Никто не знал и не указал на недостоинство Тарасия. Оставалось только спросить его самого, согласится ли он понести бремя пастырских трудов в столь тяжкое время, когда Церковь только что пережила иконоборческий погром? "Мы, – пишет императрица Ирина, – вызвали мужей опытных в делах церковных и, призвав на помощь Христа Бога нашего, вместе с ними обсудили вопрос: кто достоин быть рукоположенным на священную кафедру этого богохранимого и царствующего града нашего? Все единомысленно и единодушно подали голос за Тарасия". Об этом и сообщено было Тарасию, и он позван был к императрице. Ирина сверх ожидания услышала от него решительный отказ от предложенной ему чести. "Священство выше моих сил", – говорил Тарасий. "Мы поняли, – продолжает Ирина в своем послании к отцам собора, – что это один только предлог к отказу, и не отставали от этого мужа, а продолжали убеждать его принять сан священства. Тогда он, видя нашу настойчивость, высказал нам действительную причину отказа: "Смотрю я и вижу: основанная на камне Христе, Боге нашем, церковь Его рассекается и разрывается, и мы в одно время говорим так, в другое – иначе, а восточные иноверцы наши еще иначе; с ними единогласны и христиане западные; и мы отчуждены от всех и каждый день анафематствуем всем. Поэтому я требую, чтобы был созван Вселенский собор, на котором находились бы местоблюстители как римского папы, так и восточных архиереев". Императрица дала свое согласие.

Декабря 25-го 784 года Тарасий посвящен был в сан патриарха. Теперь открылось ему новое поприще деятельности, требовавшее энергии, ума и такта. Церковь константинопольская жила особняком от других церквей Востока и Запада. Доселе, с 726 года, она решительно держалась еретического исповедания веры. Начались проблески поворота к православию; но это были еще только первые шаги. А между тем, на первых порах готово было уже препятствие, значительно затормозившее ход дела. Иконоборческие элементы решились постоять за свои затеи. Видимо, почва ускользала под ними. Но это побуждало их к напряжению сил.

Нечего было и думать о единоличной борьбе с иконоборцами. Последние громко говорили, что иконопочитание запрещено Вселенским собором. Они разумели при этом собор 754 года, при Константине V. Нужно было противопоставить этому ложному собору истинно вселенский. Да и помимо этого, вопрос о почитании честных икон никогда еще не был предметом соборного обсуждения. Лучше других современников своих Тарасий понимал дух и потребности времени. При избрании он потому и потребовал созвания Вселенского собора. Согласие получено было, и медлить с осуществлением желаемого дела не имелось причин.

По установившемуся порядку, основанному на церковных канонах, новый патриарх должен был письменно оповестить остальных патриархов о своем восшествии на кафедру, присоединив к этому свое исповедание веры. Тарасий исполняет требование канонов. Он отправляет послов с своею грамотою и в Рим, и к восточным патриархам, где указывает на то, что предполагается Вселенский собор, и просит прислать представителей.

В августе месяце 785 года и императрица Ирина снарядила посольство в Рим к папе Адриану по церковным делам. Вместе с тем папа приглашается принять участие в соборе "для установления и утверждения древнего предания о досточтимых иконах". Императрица обещает доставить папе все удобства по пути в столицу Византии и обратном. Если же он не может сам прибыть, то пусть пришлет мужей почтенных и сведущих с грамотою. Послание свое Ирина отправляет с Константином, епископом Леонтины. Она просит не задерживать посла. Сообщением о том, что сделаны все распоряжения о доставлении надлежащих почестей и покоя на пути, оканчивается послание императрицы.

Как же в Риме отнеслись к положению Церкви восточной? Просьбу восточных собратий удовлетворить было легко. И точно, папа не замедлил ответом и императрице Ирине, и патриарху Тарасию. Послания эти представляют глубокий интерес по своему содержанию. Сказав о том впечатлении, которое произвело на него послание императрицы, папа убеждает ее стоять за истину и тем уподобиться Константину и Елене, "которые и православную веру объявили всенародною и возвысили святую кафолическую и апостольскую духовную мать нашу, Церковь римскую, и вместе с прочими православными императорами почитали ее, как главу всех Церквей". Далее Адриан в своем послании решает вопрос о почитании икон, обосновывая законность его на священном предании и священном писании. Предание Церкви римской поставляется на первом плане. Окончив изложение основ для иконопочитания, папа просит императрицу восстановить иконы. "Повелите священные иконы в вашем богохранимом царствующем граде и в других местах Греции восстановить и утвердить в прежнем виде; сохраните предание нашей святейшей и священнейшей Церкви и отвергните лукавство нечестивых еретиков, чтобы наша святая кафолическая и апостольская римская Церковь приняла вас в свои объятия".

Наконец, папа заявляет, что он сильно был возмущен и опечален тем, что Тарасий, "быв избран из сословия мирян и взят с государственной службы, вдруг возведен на степень патриаршества и вопреки определению святых канонов сделан патриархом". Просьбою о радушном приеме посылаемых папою послов, Петра архипресвитера и Петра, аббата обители Саввы, оканчивается послание к императрице Ирине.

Папа Адриан одновременно прислал послание и патриарху Тарасию. И в нем папа делает упрек цареградскому патриарху за возведение его из мирян на кафедру первосвятителя. Но теперь он намеренно оттеняет после печали и радость, испытанную им при чтении чистого исповедания и правой веры Тарасия. Высказав свое желание о предании анафеме лжесобора 754 года, папа не преминул упомянуть и о величии римской кафедры и самому Тарасию угрожал непризнанием законности его хиротонии, если он не озаботится восстановлением почитания икон.

Римские легаты прибыли в Константинополь в конце 785 года или в начале 786 года. Кажется, несколько ранее их явились в столицу Византии с Востока два иеромонаха: Иоанн и Фома, уполномоченные александрийского и антиохийского патриархов. Феодор, патриарх Иерусалимский, прислал на собор свое послание.

Среди собравшихся в столицу епископов несомненно было несколько убежденных иконоборцев. Но не в них была сила партии. Столичное население из сословия знатных и именитых граждан также довольно сжилось с иконоборческими традициями. Однако, и не в том мощь иконоборческая заключалась. Императоры-иконоборцы были хорошими военоначальниками. Они сумели привязать к себе воинов и воспитать их в духе реформы. Войско византийское решительно симпатизировало иконоборческим идеям. Оно-то и стало теперь во главе оппозиции императрице и патриарху. К нему примкнули и другие недовольные переменами. Во всяком случае иконоборцы представляли из себя силу, с которой пришлось вести счеты.

В столице было многолюдно. Прибыло немало званных гостей. Не все вели себя спокойно. "Многие из епископов, погрязшие в ереси христианообвинителей, вместе со многими из мирян, злоумышляли не допускать того, чтобы состоялся собор, но плотно стоять за низвержение и порицание честных икон. Они делали немало сходок и заговоров против патриарха, так что составлялись даже большие противозаконные сборища" (Деян. VII Всел. соб., 60 стр.). Патриарх Тарасий скоро прекратил незаконные деяния иконоборческих епископов. Он объявил им, что без благословения местного епископа они не имеют права созывать собраний, а иначе, по правилам, подлежат отлучению. Епископы присмирели. Тем временем императрица с сыном возвратилась из поездки во Фракию и указала место для предположенного собора в храме святых апостолов. Назначен был день. Накануне его войско произвело возмущение. Воины вторглись в крещальню храма и неистово кричали: "Не быть собору". "Однако, императрица не отменила дня. На утро епископы собрались. Собор объявлен был открытым. Патриарх Тарасий произнес речь. Прочитаны были соборные определения о том, что Вселенский собор никогда не должен быть созываем без согласия прочих святейших патриархов". Ясно, к чему это направлялось. Собор 754 года оказывался лжесобором. Не успели сделать вывода, как послышался шум вне храма. Это кричали воины. Они угрожали отцам собора. Патриарх послал сказать императрице о случившемся. Ирина посоветовала отцам разойтись до более благоприятного времени. Воины, вдоволь накричавшись, разошлись, и порядок был восстановлен. "Тогда под предлогом неприятельского движения, точнее, пустив молву, что народ агарянский выступает, с враждебною целию, императоры издали повеление, чтобы войска двинулись в поход". Сборы были недолги, ибо в действительности никакой войны не предвиделось. Но, как бы то ни было, буйные элементы из столицы были выведены. "После таких событий Церковь целый год наслаждалась покоем". Так как неизвестно было, когда состоится предположенный собор, то и иерархи, собравшиеся в столицу особенно из ближайших мест, отбыли в свои места. Даже послы римского патриарха покинули гостеприимную столицу Византии. Но ни патриарх Тарасий, ни императрица Ирина не оставляли мысли о соборе. Теперь-то ясно стало, что поторопились с этим великим делом, не заручившись надлежащими мерами предосторожности. Целый год употреблен был на подготовку. "Патриарх всемпроповедовал слова истины". Биограф Тарасия точнее определяет характер проповеди его. "К прежним трудам он присоединил заботу об изыскании доказательств иконопочитания из священного писания и святоотеческих творений".

Как только прошел год, благочестивые императоры снова издали повеление, чтобы был созван собор в митрополии никейской. Уполномоченные римского патриарха были возвращены с пути из Сицилии. Представители восточных кафедр, вероятно, и не оставляли столицы в ожидании собора. Епископов константинопольского патриархата собрать было не трудно. Всего налицо членов предположенного собора оказалось свыше трехсот. Представителями государственной власти были: патриций Петрона и логофет Иоанн. Кроме того, приглашены были на заседания собора почтенные настоятели монастырей с иконами.

Собор узаконил почитание икон. На все времена и для всех православных христиан он постановил: "Мы, шествующие царским путем и следующие божественному учению святых отцов наших и преданию кафолической Церкви, – ибо мы знаем, что в ней обитает Дух Святой, со всяким тщанием и осмотрительностью определяем, чтобы святые и честные иконы предлагались (для поклонения) точно так же, как и изображение честного и животворящего креста, будут ли они сделаны из красок, или (мозаических) плиточек, или из какого-либо другого вещества, только бы сделаны были приличным образом, и будут ли находиться в святых церквах Божиих на священных сосудах и одеждах, на стенах и на дощечках, или в домах и при дорогах, а равно будут ли это иконы Господа и Бога и Спасителя нашего Иисуса Христа, или непорочной Владычицы нашей Богородицы, или честных ангелов и всех святых и праведных мужей. Чем чаще при помощи икон они делаются предметом нашего созерцания, тем более взирающие на эти иконы возбуждаются к воспоминанию о самих первообразах, приобретают более любви к ним и получают более побуждений воздавать им лобызание, почитание и поклонение, но никак не то истинное служение, которое, по вере нашей, приличествует одному только божественному естеству.

Они возбуждаются приносить иконам фимиам в честь их и освещают их, подобно тому, как делают это и в честь изображения честного и животворящего креста, святых ангелов и других священных приношений и как, по благочестивому стремлению, делалось это обыкновенно и в древности; потому что честь, воздаваемая иконе, относится к ее первообразу и поклоняющийся иконе поклоняется ипостаси изображенного на ней.

Благополучно закончил свои деяния Вселенский собор. Напутствуемые благожеланиями отцы стали выбывать из столицы к местам своего служения. Со спокойною совестию, под авторитетом соборного решения вопроса, столь долго волновавшего Церковь, епископы займутся теперь порученным им делом строения таин Божиих.

Но патриарху Тарасию предстояло много душевных тревог и опасения за мир и благосостояние Церкви. Мы разумеем развод и новый брак императора Константина VI. Этот император, сын Льва IV Хазара и Ирины, с десятилетнего возраста остался на попечении одной матери. Занятая делами правления, императрица Ирина мало времени посвящала заботам о воспитании сына. Коронованный отрок император возрастал среди придворных партий, без хороших воспитателей и пестунов. Капризный и своенравный, он ни в ком не находил лица, умевшего вовремя сдержать и подавить дурные его наклонности. Император подрастал, да мало ума-разума приобретал, зато много порочных привычек. Это скоро сказалось в отношениях его к матери.

В 788 году Ирина женила сына. Хотя с юных лет последний был помолвлен с дочерью Карла Великого, однако, императрица предпочла выбрать невесту сыну из своих подданных. Выбор пал на внучку Филарета Милостивого, Марию. Скромная, тихая и кроткая Мария не могла снискать любви своего супруга. Но об открытом разрыве нечего было думать Константину, пока он находился под опекою матери. Однако, это положение под опекою уже тяготило императора. Сам он дошел до мысли о своей возмужалости и способности управлять единолично, или придворные льстецы внушали ему эту мысль, только в 790 году Константин удалил из дворца свою мать. Ничего доброго не принесло империи единоличное правление Константина. Начались соперничество и борьба придворных партий, сопровождавшиеся казнями некоторых высоких особ. Конечно, это уже вызвало ропот и недовольство. К довершению зол, император Константин решился развестись со своей супругой. Законных причин к разводу никаких не было. Император сблизился с фрейлиною Ирины Феодотией и решился жениться на ней. На несчастную Марию возведено было уже слишком нелепое обвинение, что будто она замышляла отравить мужа.

Так как в Византии государей обыкновенно венчали патриархиПрепод. Феодора Студ. Твор., ч. I, письмо 22, стр. 176. "Обыкновенно патриархи венчают императоров, а не какой-нибудь священник, этого никогда не бывало", замечает преподобный, то император Константин сообщил о мнимом замысле супруги патриарху Тарасию, присоединив к жалобе просьбу развести его с Марией. С просьбою к Тарасию от имени царя явился вельможа. Патриарху не трудно было обличить императора в неправде. При этом патриарх просил вельможу передать императору о своем несогласии исполнить желание его, хотя бы за отказ пришлось испытать гонение до смерти. Константин решился лично поговорить со святителем. Беседа состоялась с императором во дворце в присутствии пресвитера Иоанна, уполномоченного от восточных архиереев на Вселенский собор. Император приводил жалобу на свою супругу, будто она хотела отравить его, и в доказательство представил какие-то скляницы с мутною жидкостью. И теперь святитель небоязненно обличал императора в клевете на невинную супругу и к этому открытию сказал о тайном его желании. Обличения в грехе столь прямого Константин, по-видимому, не ожидал. Гневный, он с бесчестием выгнал из своих палат патриарха с старцем Иоанном. К сожалению, обличения святителя не произвели желанного действия на императора. Константин настоял на своем: супругу свою Марию поместил в женском монастыре с пострижением в монахини, а сам вступил в брак с Феодотией. Венчал этот незаконный брак эконом Софийской церкви, пресвитер Иосиф, без благословения патриарха Тарасия. На что же понадеялся пресвитер Иосиф, решившись повенчать беззаконный брак? Конечно, на силу и поддержку со стороны императора. Константин, конечно, знал, что пресвитер Иосиф подлежит церковному суду, но обнадежил его полною безнаказанностью. Патриарху Тарасию сообщили, что если он подвергнет наказанию Иосифа, то император перейдет на сторону иконоборцев и снова воздвигнет гонения на иконы. Возможно было ожидать и исполнения угрозы. Правда, ряды иконоборцев поредели. Но император-иконоборец мог бы снова усилить их. Опять над Церковию готова была разразиться беда. Мир, приобретенный столькими трудами, нарушился бы по капризу своевольного императора. Последний произвел своим новым браком великий соблазн. Пресвитер подлежал суду, и брак должно было расторгнуть. Но что же бы за этим последовало? Свержение патриарха? Да если бы только это. Святитель заявил уже императору, что он готов и смерть принять. Не лишения кафедры опасался Тарасий, а большого зла – возобновления иконоборчества. Из двух зол должно было избрать меньшее. Патриарх решился ожидать. Он хранил глубокое молчание по поводу брака императора. Пресвитер Иосиф остается ненаказанным судом церковным. Мир Церкви со стороны императора поэтому не нарушается.

Но если молчал патриарх, то не стали молчать некоторые отважные борцы за церковные законы и за чистоту нравов. Невдалеке от Константинополя, в местечке Саккудион возник в то время новый монастырь. В нем под руководством старца Платона подвизались иноки. В числе их был племянник Платона Феодор, впоследствии студийский игумен. Хотя новая супруга императора Константина приходилась родственницей Феодору, однако, это не помешало последнему вместе с игуменом Платоном обличить императора в беззаконии и прервать общение не только с императором, но и с патриархом Тарасием. Хотя, по свидетельству преп. Феодора Студита, патриарх Тарасий "ни разу не служил вместе с Иосифом", однако, ему поставлено было в вину то, что он не подверг законному взысканию своевольного пресвитера. Целых два года продолжалось тревожное положение Тарасия. С одной стороны, император домогался, чтобы патриарх признал брак его с Феодотией законным, а с другой стороны, нападали на него за молчание. Не мог же патриарх не сознавать, что протест монахов имеет под собою законную почву. Но исполнить в точности церковные правила значило бы в то время поставить Церковь в опасное положение от императорской власти, и патриарх Тарасий продолжал хранить молчание. Гнев императора разразился только на Платоне и Феодоре. Они были сосланы в заточение.

В 797 году Ирина отняла престол у сына, ослепив его. Вопрос о прелюбодейном браке теперь был решен окончательно. Заточенные иноки были возвращены из ссылки. Состоялось и примирение их с патриархом Тарасием. Императрица отдала должное и мудрости Тарасия, и твердости Феодора.

– Оба они, – говорила Ирина, – поступали хорошо и богоугодно: Феодор, как явившийся защитником евангельских догматов до крови и мучений и чрез это имеющий доставить потомкам чистое спасение душ; а другой, т. е. Тарасий, как действовавший применительно к обстоятельствам с пользою и отклонивший злобное намерение неистового царя, угрожавшего причинить Церкви Христовой зло хуже царствовавших прежде него, если бы он встретил препятствие своим пожеланиям.

С этого времени до самой кончины своей святитель Тарасий наслаждался миром и спокойствием, посвятив себя всецело исполнению своих пастырских обязанностей и дел христианского милосердия.

Святителю пришлось пережить царствование Ирины. Чрез 10 лет после ее царствования иконоборчество снова возобновлено при императоре Льве Армянине (813–820). Этот государь вступил на престол при содействии партии иконоборцев, служивших в армии, которою он предводительствовал, и сам питал отвращение к иконам. Действуя против икон, он начал с того, что приказал Иоанну Грамматику собрать мнения прежних писателей церковных об иконах. Свод этих мнений, сделанный в иконоборческом духе, понравился государю, и он потребовал от константинопольского патриарха согласия на то, чтобы уменьшить число икон, под тем предлогом, что народ соблазняется ими, и почитание их считает виною общественных бедствий. В это время патриарх был св. Никифор; государю, старавшемуся склонить его на свою сторону, он говорил:

– Напрасны труды твои, государь. Мы не можем изменить древнего предания; мы чтим изображения святых, как чтим крест и книгу евангелия.

Но все доводы в пользу иконопочитания и советы патриарха не могли отклонить государя от его нечестивого намерения. В 815 году собором единомысленных с императором епископов постановления 2-го Никейского собора объявлены недействительными и одобрены насильственные меры к истреблению иконопочитания; только позволено было почитание креста. Патриарх, твердо сопротивлявшийся иконоборцам, был низложен и послан в заточение. На его место возведен прямо из мирян Феодор Касситер, злейший враг икон, человек крайне легкомысленный и жизни рассеянной. Подверглись преследованиям и прочие православные, отказавшиеся от церковного общения с иконоборцами и с новым патриархом, постановление которого справедливо признавали незаконным. Гонение преимущественно было обращено на монахов, между которыми особенную ревность в борьбе с иконоборцами показал св. Феодор Студит.

Он был игуменом Студийского монастыря; собрав около себя до тысячи братий, которым правил с высокою мудростию, он заботился о распространении просвещения, завел при монастыре училища для детей, дал братии устав, известный под именем студийского, которым, между прочим, воспрещалось инокам всякая собственность и предписывался всем обязательный труд. Феодор смело говорил императору:

– Государь, не нарушай мира Церкви. Апостол сказал, что Бог поставил в Церкви иных апостолами, других – пророками, некоторых – пастырями и учителями для созидания Церкви, но не упомянул о царях. Оставь Церковь пастырям и учителям. Когда же не так, то поверь, что если бы сам ангел с небеси стал требовать противное вере нашей, не послушаем и его.

Увещания Феодора остались тщетны; гонение все усиливалось, все православные были в скорби и унынии. Однажды, в праздник, Феодор совершил торжественно крестный ход с иконами вокруг монастыря, воспевая церковную песнь, сложенную Иоанном Дамаскиным: "пречистому образу Твоему покланяемся, Благий". Когда император узнал об этом, то велел предать св. Феодора истязаниям и потом сослал в сырую и мрачную темницу. Но Феодор из темницы действовал в пользу православия, письменно сносился с епископами, верными истине, учил, ободрял, утешал страдающих христиан; силою духа своего поддерживал он патриарха, унывающего среди смут. Неоднократно мучили его пытками, голодом; из одной темницы переводили в другую, более отдаленную, более мрачную. Святой исповедник переносил все терпеливо; силы духа не изменяли ему, хотя и слабели силы телесные.

– Мне все равно, куда бы меня ни отослали, – говорил он. – Бог везде, Господня земля и исполнение ее; но где бы я ни был, не буду молчать, когда следует стоять за правду.

Изгнание св. Феодора кончилось только со смертию Льва. Он был тогда возвращен в Константинополь.

По убиении Льва Армянина, преемник его Михаил II Косноязычный (820–829), человек, не веривший в будущую жизнь и вообще не имевший твердых убеждений в вере, при вступлении на престол объявил полную терпимость в отношении к вере, запретил говорить в пользу и против икон и позволил возвратиться из заточения Никифору патриарху и Феодору Студиту. Ему хотелось сблизить православных с иконоборцами. Но цель не могла быть достигнута. От православных не могло укрыться, что император, при всем равнодушии к вере, больше готов действовать в пользу иконоборцев. Феодор Студит не соглашался ни на какие уступки для сближения с иконоборцами. Такой образ мыслей православных должен был убедить императора в бесполезности его усилий сблизить их с иконоборцами; поэтому он перестал действовать в духе умеренности и открыл гонение на иконопочитателей.

Сын и преемник Михаила Косноязычного Феофил (829–842), воспитанный Иоанном Грамматиком в правилах иконоборства, продолжал гонение на свв. иконы с большею жестокостью, чем его отец. Между исповедниками этого времени особенно прославились два брата иноки, Феодор и Феофан начертанные.

Патриарх иерусалимский прислал их в Царьград для поддержания православия, и они мужественно исполнили данное поручение, вытерпев за благочестие многие мучения: их трижды ссылали в заточение, предварительно подвергнув мучениям, и три раза возвращали для новых истязаний. Император Феофил иконоборец приказал начертать иглами на лицах исповедников позорную надпись и отослать их во Иерусалим. Целые сутки терзали страдальцев чертившие их лица: кровь лилась ручьями; наконец надпись была окончена. Отходя, святые страдальцы сказали мучителям: "Знайте все, кто слышит, что херувим, стерегущий рай, когда узрит на лицах наших сие начертание, отступит пред нами, представляя нам свободный ход в рай. Ибо от века не было такого нового мучения. И сии надписи найдутся на лицах наших и в день суда, а вам будет повелено прочитать их, по сказанному: «Понеже сотвористе единому сих братий Моих меньших, Мне сотвористе»."

Только со вступлением на престол императрицы Феодоры, жены царя Феофила, окончательно восторжествовало православие. Первым делом благочестивой царицы было издание милостивого для православных эдикта: эдиктом повелевалось освободить из темницы и возвести на прежние степени всех епископов и пресвитеров, пострадавших в прежние царствования за преданность свв. иконам. В числе освобожденных был патриарх Мефодий, ревностный защитник православия. Тотчас после своего освобождения из темницы является он к Феодоре с целым собором архипастырей и просит императрицу торжественно восстановить иконопочитание.

– Повели, боговенчанная царица, – говорит он Феодоре, – обновиться Церкви Божией, и опять принять бесценное и спасительное сокровище – святые иконы, чтобы и род христиан возвысился и память о тебе ублажилась навсегда.

– Кто не почитает изображений Господа нашего, Пресвятой Его Матери и всех святых, – отвечала царица, лобызая честные иконы, – да будет проклят! Я, наименьшая раба Господня, поставляю себе за честь исполнить ваши благие желания. Но прошу вас, отцы святые, не отвергните и моего смиренного супруга: спасите вашими молитвами моего супруга!

Восхвалив веру царицы, благочестивый патриарх устанавливает общий пост и молитву. И вот все члены Церкви, послушные голосу патриарха, от престарелых до младенцев, всю первую неделю Великого поста со слезами молятся о царе Феофиле. И молитва верных услышана была Господом. В одну ночь царица видит чудный сон. Ей снится, что на величественном престоле сидит дивный Муж, и перед Ним стоит Феофил, нагой, связанный и забитый. Невольный трепет охватывает царицу, но вот она слышит мягкий, чарующий голос Сидящего на престоле:

"Знай, царица, что ради слез твоих и ради молитв и ходатайств священников, прощаю мужа твоего".

Облеченный с этими словами в одежду и разрешенный от уз, Феофил отдается жене. Подобное же видение было и патриарху Мефодию. Благочестивый пастырь, чтобы увериться в истине видений, открывает запечатанный свиток, положенный им на святом престоле, еще при начале всеобщего моления с написанием имен императоров-иконоборцев. Имена всех царей оставались в прежнем виде, а Феофилово было изглажено! Прославив Бога, явившего благость Свою на грешнике, пастыри, по общему согласию, постановили в первое воскресение Великого поста из всех обителей и храмов идти священникам со святыми иконами, в сопровождении народа, в соборную церковь. Соединившись с патриархом, вышли из храма со святыми иконами, Евангелием и продолжали шествие до так называемых царских врат.

После этого моления, принесенного со слезами и умилением, с пением "Господи, помилуй!" возвратились в храм для совершения литургии. С этого времени положено было на первой неделе Великого поста ежегодно вспоминать торжество православия, совершившееся по восстановлении иконопочитания.